— Послушай, — начал Петричко задумчиво. Его огромные руки, как бы играя, вертели черенок лопаты, щебень скрипел под грязными башмаками. — Я все хотел спросить тебя, что теперь делает Гойдич?
— Строит химкомбинат. Отправили его на производство. Пусть узнает, чем живет рабочий класс. — Сойка вздохнул и снова стал глядеть вслед удаляющейся женской фигуре. — Гойдич был слишком мягким. Политика — дело настоящих мужчин. Шагай в ногу — или отстанешь. Вот так. Пусть только попробует кто-нибудь пойти против партии. — Он щелкнул пальцами. — Да, надо уметь подчиняться. Если тебя, Петричко, загонит в угол господь бог, ничего с тобой не случится. Но если тебя зажмет в углу партия, так и господь бог тебе не поможет. Вот видишь, как получилось с Гойдичем…
Перевод Л. Лерер.
VIII. ДОРОГИ
Вот и наступил этот час. Значит, так затягивается петля мести? — подумал Резеш, держа лист бумаги, исписанный аккуратным почерком.
— Бегите играть, ребята! Тибор, полей огурцы! — донесся из сеней голос Марчи.
Верно, детей надо удалить из дому. У Резеша разбушевалась кровь, но он сдерживал себя и осторожно задавал вопросы:
— Ты думаешь, что все новые подпишут?
— И некоторым старым членам кооператива, из тех, кто начинал это дело, тоже все осточертело. Но к ним мы сейчас не пойдем. Они никуда не денутся, — ответил Дюри.
— Ты хочешь сказать, что… — Резеш не договорил.
Но мысль не давала ему покоя, — кто ж это мог быть из старых? Уж не Гудак ли? Или Канадец? Резеш сам слышал, как Канадец и его жена честили порядки в Трнавке. Нет, все-таки не он, не может быть, чтобы этот старый черт… Кто же тогда? А не сболтнул ли Хаба просто так? Что-то темнит он. Может, хочет оплести меня своими речами, как паук муху? Ведь это же Хаба! Уж его-то мы знаем. С ним надо быть поосторожнее.
— А как в Горовцах? — спросил он. — Что нового в Горовцах?
Дюри сидел на краешке стула прямо, подняв голову, но лицо его было красное, глаза воспаленные, будто он недоспал. Эмиль с хмурым видом стоял в стороне и молчал.
— Вот была бы новость, если бы они дали деру! — ухмыльнулся Дюри. — «Товарищи» надоели уже и рабочим. Подумайте только, в Пльзени — а там много заводов — даже устроили демонстрацию с американскими флагами. В некоторых городах против рабочих послали милицию. Против своих-то! Эта денежная реформа их доконала.
— Нас тоже, — сказала Марча.
Нас тоже, думал Резеш, и все в нем кипело. Зимой мы возили лес, пока другие грелись дома у печки. Шутка ли, за пятьдесят крон — одну крону! Кто им позволил так грабить человека? Была у меня пара тысчонок, вырученных за жеребенка. За пятьдесят — одну! Теперь на эти деньги не купишь и коровьего хвоста. А Петричко во время обмена стоял и потирал руки. Стоял и ухмылялся: «Разве монетный двор сгорел? Напечатают новые денежки». Я знаю, этот фельдфебель думал: «Все, что они накопили, — все пропало. Теперь придется им хочешь не хочешь работать в кооперативе. Ничего другого не остается. Даже травы им не дадим. Теперь-то мы их наконец загоним в кооператив…» Но только ты ошибаешься, братец, здорово ошибаешься.
Резеш сжимал лист бумаги в руках. Бумага приятно согревала его пальцы и в то же время обжигала их. Ему все-таки хотелось задать один вопрос. Важный вопрос.
— А зачем это письмо? Какая от него польза? — Он глядел на Дюри.
— Как зачем! Я же говорю, даже против своих, против рабочих, они вынуждены были послать милицию, когда те вышли с протестом на улицы. И так повсюду. Ты слышал — в Берлин русские послали свои танки, чтобы подавить всеобщую забастовку? И в Венгрии и Польше у них ничего не получилось с кооперативами, все полетело вверх тормашками. — Дюри поднял вверх большой палец сперва на одной, потом на другой руке. — Тут уж и границы не имеют значения. Это и доказывает, что у коммунистов вообще дела плохи. Они и сами не знают, что делать. Готвальда и Сталина нет. Сейчас самое время подать голос и нам. В деревнях по соседству пишут сейчас такие письма. Это уже не горох об стену, это увесистый камень, и он оставит след. — Дюри взял с тарелки сливу и надкусил ее. Она была мягкой и сочной, сок брызнул и потек у него по подбородку.
Вот так же созрело и наше дело, подумал Резеш, стоит только надкусить — и брызнет сок.
— Ну хорошо, — сказал он. — Все это прекрасно, А как же Корея?.. Если подпишут перемирие, что же будет? — Нет, Резеш не хотел войны, он не желал ее и тем людям, что умирали за тысячи километров отсюда. Но теперь все так странно переплелось. В Корее американцы не победили. Сил у них, видно, не хватило. И если будет подписано перемирие, разве это не развяжет снова коммунистам руки? Не укрепит их позиции и здесь?