Мелоди перевела взгляд на Нору и Луизу, которые сидели вытаращив глаза, и в конце концов Уолт взял ее повыше локтя и отчасти повел, отчасти потащил в глубь ресторана, к туалетам.
– Хватит, – сказал Уолт.
– Что ты делаешь? Почему ты со мной так обращаешься?!
– Я устал от того, что ты упорствуешь в своем несчастье. У нас ничего не «превратилось в дерьмо», если использовать твое прелестное выражение, включая наших детей, которые могут принять твою точку зрения слишком близко к сердцу. Хватит. Возвращайся за стол, извинись перед Норой и будь той, кем всегда для них была.
– Я имела в виду не Нору, – сказала Мелоди.
Уолт с отвращением отошел. Она была потрясена. Он никогда не говорил с ней в таком тоне и не прикасался иначе как с любовью и лаской. Она зашла в туалет, чтобы успокоиться. Да как он смеет! Она говорила не о Норе! (Ладно, может, и о Норе. Отчасти. Прости ее Господь.) Она склонилась над раковиной, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она чудовищно – потому что была чудовищем. Как можно было так во всем и во всех ошибаться? Не понять, что Нора лесбиянка, не знать, как с ней об этом поговорить (а если посмотреть шире, и вообще как поговорить о чем угодно); не заметить, что девочки врут; не понимать, что Лео лжец и вор. Оказаться не из тех матерей, что готовы пожертвовать домом ради обучения дочерей в колледже – по крайней мере, не по своей воле, не с любовью.
Она перестала понимать, кто она. Не знала, как быть той, кем была всегда. Да и потом, та, кем она была всегда, оказалась той еще дурищей, не так ли? Мелоди вернулась к столу, за которым все молча жевали, смотрели, как она приближается – с опаской, как она печально отметила. Она села, взялась за свой яичный рулет. Попыталась сказать «Простите меня», но не могла говорить. Откусила кусочек, подумала: «Дохлая собака» – и выплюнула в салфетку.
Не сказав ни слова, она схватила сумочку, вышла и села в машину, одна. Сквозь витрину ресторана она видела Уолта, Нору и Луизу. Они ели, но не разговаривали. Молча передавали друг другу блюда и жевали, глядя в тарелки. Она попыталась представить, что делась куда-то, просто исчезла без следа, и теперь это их жизнь. Муж без жены, дочери без матери. Картина выходила такая шаткая, незаконченная и печальная.
Уолт что-то сказал, и девочки покачали головами. Все положили себе еды с большого блюда в центре стола. Они постоянно оборачивались к другой части зала, напротив окна, все вместе. Мелоди подумала, не сидит ли там кто-то знакомый, а может, им просто нужно долить напитки и забрать коробки. Официанты в этом заведении имели обыкновение исчезать, едва тебе что-то понадобится. Наверное, Нора хочет еще печенья с предсказаниями. Уолт потянулся через стол и взял дочерей за руки. Что-то им сказал. Мелоди сощурилась и наклонилась вперед, словно могла прочитать по его губам. Она гадала, что он говорит. Девочки смотрели на него и кивали. Потом заулыбались. А потом они все обернулись и снова посмотрели в тот конец зала, и она поняла, что они делают; они смотрят на вход. Они ищут ее.
Глава тридцать девятая
Был вторник, и Джек открыл магазин пораньше после выходных в воскресенье и понедельник. По вторникам магазины обходило большинство декораторов, потому что пятничные любители и туристы рассасывались, но по утрам здесь еще было тихо. Как всегда. Джек сидел за маленьким письменным столом в глубине магазина. Кое с кем созвонился, написал пару имейлов. Открылась входная дверь, зазвенел колокольчик – кто-то пришел. Джек встал и не сразу разглядел, кто стоит у двери; солнце светило сквозь веерные стекла и било ему прямо в глаза.
– Джек?
– Да. – Он прищурился, шагнул прочь от света и проморгался. – Мелоди?
– Привет, – довольно робко произнесла она. – Я принесла тебе ланч.
– Давай начистоту, – сказал Джек. – Ты принесла мне эти дивные сэндвичи, и печенье, и даже бутылку газированной воды по конской цене, потому что хочешь, чтобы я тебе дал совет по поводу твоей дочери-лесбиянки?
Мелоди вздохнула и вытащила какой-то темный пожухлый салатный лист из своего сэндвича. Почему простой сэндвич с индейкой теперь днем с огнем не найти?
– Это еще что? – сказала она, нюхая салат. – Рукола. Фу. Куда делся старый добрый айсберг?
Она положила сэндвич и взглянула на Джека.
– Мне не то чтобы нужен совет… Я просто… Не знаю, чего я хочу, если честно. Наверное, я просто немножко боюсь.
– Того, что у тебя гомосексуальный ребенок?
– Нет! Того, что я – паршивая мать.
– Потому что она лесбиянка?
– Я не пытаюсь быть скотиной, Джек. Меня никогда не напрягало, что ты гей. Ты сам знаешь. Никого из нас не напрягало. Это ты никого не позвал на свадьбу, и зря, потому что мы все очень хотели бы там быть. Твоим племянницам тоже не повредило бы увидеть, как женятся их дяди-геи.