Последний день Томми на развалинах. Он решил найти что-то на память в этом месте, где Ронни в последний раз была живой и дышала, – что-то, что можно спрятать в карман, чтобы потом положить на стол или на подоконник над кухонной раковиной, что-то, на что будет выносимо смотреть каждый день. Перебирал обломки, прикидывал варианты (кусочек камня, щебенка – это не могло быть чьим-то личным, так он бы не поступил), когда его позвал один из товарищей:
– Томми!
Это был его приятель, Уилл Пек. Уилл потерял почти всю свою компанию по производству двигателей в Бруклине, когда рухнули башни; сам он в то утро остался дома с желудочным гриппом. Оба они, и Уилл, и Томми, были на площадке с первого дня, принимая и изгоняя своих личных демонов. Уилл помахал Томми, подзывая его туда, где экскаватор только что сбросил груду грязи, пыли и покореженного металла.
– У нас тут кое-что есть, О’Тул. Подошел бы ты, поглядел.
Очистив скульптуру от обломков и поняв, что перед ним, Томми едва мог сдержать радость. О, она оказалась с характером, эта штучка, дождалась едва ли не последнего часа в последний день, но все-таки успела! Едва он увидел кусок металла, появившийся из грязи и пыли, он понял, что тот от Ронни. Несмотря на повреждения, Томми видел, с какой нежностью обнимается пара. Женщина на скульптуре обвила одной ногой ногу мужчины, точно так же, как сидела Ронни, когда они бывали одни; она подходила так близко, забрасывала свою ногу на его, обнимала одной рукой за плечи, второй привлекала к себе.
«Я не слишком тяжелая?» – спрашивала она.
Никогда. Даже на девятом месяце беременности она не была слишком тяжелой для его коленей. Ему нравилось чувствовать ее мясистое бедро поверх своего, нравилось, как она прижимается к его груди. Поза была настолько ее по сути, настолько интимной и знакомой, что когда Томми увидел статую, даже покрытую сажей и грязью, ему пришлось изо всех сил взять себя в руки, чтобы не заорать и не заголосить, не рассказать всем, что значит ее появление, от кого она. Но он не мог повести себя так жестоко, не мог кичиться удачей перед остальными. Он на мгновение закрыл глаза и молча поблагодарил жену.
«Поцелуй» оставался на месте, пока у Томми в тот вечер не кончилась смена. Статую убрали в тачку с плоским дном, и Томми вызвался откатить ее во временный трейлер Портового управления, где вещь должны были описать и сфотографировать, прежде чем передать ответственным за артефакты. Ему неожиданно повезло: сотрудник Управления в тот день рано ушел домой. Стоя у двери трейлера, Томми понял, что должен сделать. Закатить статую по доске в кузов пикапа и увезти домой оказалось до нелепости легко. Он знал, что пройдут недели, а то и месяцы, прежде чем ее хватятся, а может быть, этого и вовсе не случится. Посреди груд обугленных обломков – личных вещей, кусков зданий, покрышек и машин, пожарных машин и самолетов – кто вообще о ней вспомнит? Кому придет в голову спрашивать, куда она делась?
Глава двенадцатая
Мелоди сидела в машине возле маленькой комиссионки на Мейн-стрит уже почти час. Стаканчик кофе, стоявший в держателе, остыл. Она впустую жгла бензин, потому что было слишком холодно, чтобы заглушить машину и просидеть больше пары минут, не включая печку, но она никак не могла собраться с силами и войти в магазин, чтобы поговорить с Джо Малколмом, которому магазин принадлежал, – Мелоди была с ним знакома, потому что дети Джо, двое сыновей, тоже учились в старшей школе и еще потому, что временами продавала ему что-то из мебели. Вещи, которые она покупала, переделывала, но которые не вписывались в интерьер дома и были, как ей казалось, слишком хороши для газеты бесплатных объявлений и слишком громоздки для «Ибея». Джо всегда нравилось то, что приносила Мелоди. Большая часть ее вещей продавалась, и Мелоди выручала немножко денег за то, чем действительно любила заниматься. Сегодня перед ней стояла совсем другая задача.
Мелоди повернула ключ зажигания, чтобы убрать выхлоп, но оставила обороты, позволявшие работать радио. Когда ей станет совсем холодно, она пойдет внутрь и покажет Джо фотографии всей мебели в доме, всех вещей, за которыми годами охотилась по блошиным рынкам и распродажам имущества, своих любимых находок, ценных предметов, купленных за гроши у продавцов, не понимавших, насколько те хороши; потрепанный столик от Stickley, который кто-то преступно покрасил губкой, но теперь ошкуренный и восстановленный; черное кожаное кресло Barcelona, которое было все в ожогах от сигарет и других неприятных пятнах – она поменяла обивку на яркий бирюзовый твид; и ее любимец, прекрасный дубовый чертежный столик с наклонной столешницей. Нора и Луиза годами за ним рисовали, делали домашнее задание или просто сидели рядом, читая книжку. Она готова была продать все, лишь бы успокоить, утихомирить Уолта. Она бы что угодно продала. Почти.