Мелоди вспомнила давний день, когда у девочек разбушевалась ушная инфекция. Две лихорадки, две орущих всю ночь малышки, одинаково ненавидевшие любые лекарства. Глядя, как врач выписывает рецепт, она гадала, как исхитриться закапывать в ушки и давать амоксициллин двум капризным больным младенцам (четыре уха, два рта) три-четыре раза в сутки в течение десяти дней.
– Потом становится легче, да? – спросила она тогда педиатра, держа в каждой руке по извивающемуся потному ребенку; ни одну нельзя было положить ни на минуту.
– Зависит от того, что для вас «легче», – сочувственно рассмеялся доктор. – У меня двое подростков – и знаете, как говорят?
– Нет, – ответила Мелоди, у которой кружилась голова от недосыпа и избытка кофе. – Не знаю, как говорят.
– Маленькие детки, маленькие бедки, а вырастут велики – большие будут.
Мелоди захотелось ударить доктора. С близнецами было так тяжело, когда они были маленькими, особенно пока они жили в городе. Сейчас она скучала по тем дням, когда самым сложным было одеть детей и загрузить их в неподатливую двойную коляску, а потом дойти до площадки, где она сидела с другими мамами. Зимой они все являлись с дымящимися латте, летом с капучино со льдом и с бумажными пакетами в жирных пятнах – в них была всякая выпечка, которой они делились друг с другом. Они болтали, передавали друг другу куски лимонника, или черничные маффины, или что-то клейкое с корицей, называвшееся «мартышкин хлеб» (Мелоди любила его больше всего), и разговор часто сворачивал на жизнь до детей, на то, каково это было – спать допоздна, влезать в джинсы-скинни, дочитывать книгу до того, как между главами пройдет столько времени, что придется начинать сначала, каждый день ходить в офис и заказывать ланч навынос.
«Мне, конечно, приходилось лизать задницы, – сказала одна женщина, – но вытирать их было не надо».
«Я была важным человеком! – вспомнила Мелоди слова другой матери. – Я управляла людьми и бюджетами, и мне платили. А теперь посмотрите на меня. – Она показала на пристегнутого к груди младенца. – «Я сижу тут в парке, полуголая, и мне все равно, кто меня видит. И что хуже всего, никто даже не смотрит». Женщина отняла спящего младенца от соска и мягко провела пальцем по его пухлой щеке. «Из-за этой груди много чего случалось, знаешь ли. Но от вида этой груди никто раньше не засыпал».
Мелоди невольно засмотрелась на вены, проступившие под светлой кожей, на потемневший, раздувшийся сосок. Она пыталась кормить близнецов грудью, очень этого хотела, но отказалась через шесть недель, не сумев выстроить хоть какое-то расписание и едва не рехнувшись от недосыпа. Она смотрела, как другая мать застегнула лифчик для кормящих и вскинула младенца на плечо, ритмично похлопывая, чтобы он срыгнул. «Я прочитывала по утрам три газеты. Три. – Она понизила голос, чтобы не потревожить ребенка. – Знаете, откуда я теперь узнаю все новости? От Опры, мать ее». Лицо у нее было печальное, но вместе с тем покорное, она круговыми движениями поглаживала спинку ребенка. «А что делать? Это же все временно, да?»