— Мы… мы искали книгу, — брякнул Яромир.
— По какой теме? — поинтересовалась Эвдокия, скрестив руки на груди. — По некромантии для начинающих? Или по основам шпионажа за преподавателями?
— Мы хотели узнать про восточное крыло, — выпалила Милена, решив, что прямая атака — лучшая защита. — Про старые защиты. Вы сказали, что они нестабильны. Мы подумали… может, мы можем помочь? Укрепить их?
Эвдокия смотрела на них несколько секунд. Они были такими юными. Такими глупыми. Такими… живыми. И он уже положил на них глаз.
«Идиоты. Самоубийцы. Щенки, тычущиеся носом в клетку к голодному волку».
— Вы не можете помочь, — сказала она, и её голос звучал устало, почти по-человечески. — Вы можете только навредить. Себе. И мне. Ваше любопытство — как факел в пороховом погребе. Оно может всех нас взорвать.
— Но что-то же происходит! — не сдавался Яромир. — Тени, комары, эти звуки… Вы же тоже это видите! Мы не слепые!
— Вижу, — коротко кивнула Эвдокия. — И я знаю, что с этим делать. А вы — нет. Поэтому ваша задача — сидеть тихо, делать вид, что ничего не происходит, и учиться. Это самое полезное, что вы можете сделать. Для всех.
Она увидела, как на их лицах отразилось разочарование, смешанное с обидой. Они хотели быть героями. Участниками тайны. А она обращалась с ними как с назойливыми детьми.
— Теперь, — она сделала шаг вперёд, и они невольно отступили, — вы идёте на лекцию. И забудете дорогу в это крыло библиотеки. И в восточное крыло. Если я замечу вас там, даже намек, что вы там были, ваши проблемы с наставниками покажутся вам детской забавой. Ясно?
Они кивнули, не в силах выдержать её взгляд.
— Тогда идите.
Они ушли, понурив головы. Эвдокия смотрела им вслед, пока их фигуры не растворились в полумраке между стеллажами. В груди у неё заныла тупая, знакомая тяжесть. Вина. Она гнала их прочь, чтобы спасти. А они видели в этом только жестокость и безразличие.
Она вернулась к своим книгам, но сосредоточиться уже не могла. Мысли путались. Вместо древних текстов перед глазами стояли их обиженные лица. И тень с слишком длинными руками на стене. И мёртвые комары вокруг кровавого символа.
Она резко захлопнула книгу. Пыль взметнулась облаком. Бесполезно. Она ничего не найдёт. Во всяком случае, не здесь. Не в этих официальных, оцензуренных фолиантах. Ответ был там, куда она боялась идти. В восточном крыле. В известной кладовой.
Но идти туда сейчас, одной, под пристальным взглядом этого существа? Это было равносильно самоубийству. Или капитуляции.
Она вышла из библиотеки. Коридоры были пустынны. Туман за окнами сгустился до состояния молочной стены. Казалось, академия плыла в нём, отрезанная от всего прочего мира.
Она шла к себе, и её шаги эхом отдавались в тишине. И с каждым шагом ей казалось, что это эхо не совсем принадлежит ей. Что оно отстаёт на долю секунды. Или идёт чуть впереди.
Она остановилась. Эхо замерло.
Потом раздался новый звук. Тихий, едва слышный детский смех. Он донёсся откуда-то сверху, с галереи второго этажа.
Эвдокия медленно подняла голову. Галерея была пуста. Но одна из дверей, та, что вела в заброшенную оранжерею, была приоткрыта. И из щели на пол падала узкая полоска света. Тёплого, золотистого, будто от лампы или камина.
Смех повторился. Звонкий, беззаботный.
Сердце Эвдокии упало. Она знала, что это ловушка. Приманка. Но другая часть её, та, что всё ещё помнила, что такое быть ребёнком, потянулась к этому звуку. К этому свету.
Она медленно поднялась по лестнице. Её рука непроизвольно потянулась к метке на запястье. Та молчала, была холодной.
Дверь в оранжерею действительно была приоткрыта. Она толкнула её. Скрипнули ржавые петли.
Внутри было пусто. И темно. Высокие стеклянные стены и потолок были густо запылены, сквозь них пробивался тусклый серый свет. Воздух пах сырой землёй и гниющими растениями. Горшки с засохшими, мёртвыми цветами стояли на полках и на полу. Никого.
Но на самом дальнем столе стояла маленькая, изящная керосиновая лампа. Она была зажжена. И от неё исходил тот самый тёплый, золотистый свет, что она видела снизу.
Эвдокия медленно подошла к ней. Лампа была настоящей. Она грела воздух вокруг себя. Рядом с ней на столе лежала одна-единственная книга. Тонкая, в потрёпанном кожаном переплёте, без каких-либо опознавательных знаков.