Она открыла её. Страницы были чистыми. Пустыми. Лишь на самой первой кто-то вывел пером одно-единственное слово.
«Помни».
И ниже был нарисован символ. Несмыкаемый круг. Но на этот раз он был не маслянистым и не кровавым. Он был выведен обычными чернилами. И он был перечёркнут. Одной резкой, размашистой линией.
Эвдокия отшатнулась от стола, будто обожглась. Книга упала на пол с глухим стуком. Лампа качнулась, и свет заплясал по стенам, заставляя тени мёртвых растений шевелиться, как будто те пытались ожить.
Она выбежала из оранжереи, захлопнув за собой дверь. Она бежала по коридору, не оглядываясь, её сердце бешено колотилось. Он не просто играл с ней. Он показывал ей. Напоминал. О том, что было. О том, что не желала знать или помнить. О том, что она поклялась никогда не делать.
Она добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. В груди всё сжалось в тугой, болезненный узел.
Она посмотрела на свою руку. На метку. Она по-прежнему была просто шрамом.
Демон дома чуял кровь своей последней жертвы.
Глава 4. Тень в зеркале
Холодный лунный свет струился сквозь трещины в небесном своде, не освещая, а лишь подчёркивая мертвенную бледность ландшафта. Эвдокия стояла посреди бескрайней равнины, и её платье шелестело о стебли серебристой травы, которая не гнулась под ветром, потому что ветра здесь не существовало. Воздух был неподвижным, как сироп, и каждый вдох требовал отдельного усилия.
Пейзаж вокруг напоминал гравюру, выполненную рукой безумного художника - слишком чёткие линии, слишком резкие тени. И повсюду, куда хватало глаз, стояли зеркала. Величественные исполины в позолоченных рамах, покрытых потёртой патиной, и крошечные осколки в треснувших оправах. Гладкие, искажённые, волнистые, словно поверхность воды. Чёрные, как обсидиан, поглощающие свет, и ртутные, отсвечивающие тусклым металлом. Они стояли под немыслимыми углами, висели в воздухе, лежали под ногами, создавая хрупкий, бесконечный лабиринт.
«Ну что ж, — мысленно усмехнулась Эвдокия, медленно поворачиваясь на месте, — коллекция впечатляет. Жаль, дизайнер явно страдал от недостатка оригинальности. Зеркала, зеркала... уже не ново. Сколько можно?»
Она сделала шаг — и тысяча Эвдокий повторила движение. Но ни одно отражение не было цельным. Одно зеркало выхватывало лишь её руку с пылающим знаком на запястье. Другое — холодный, серый глаз, лишённый всякой мысли. Третье - лишь губы, сведённые в тонкую нить презрения. Она видела себя юной, с мягким овалом лица, без единой седой пряди, с глазами, в которых ещё теплилась надежда. Та, что она похоронила давным-давно. Рядом — старая, измождённая версия, чьи глаза были выжжены изнутри магией, а кожа натянута на скулах, как пергамент. В треснувшем зеркале её отражение истекало чёрной, маслянистой субстанцией из разорванного рта, а руки были испещрены рунами, светившимися ядовитым светом. А в самом дальнем, чёрном зеркале копия её фигуры в точной реплике её платья была безликой — лишь бледный овал, на котором не было ничего.
«Великолепно, — промелькнула её мысль, холодная и отстранённая, будто она рассматривала экспонаты в музее. — Настоящий карнавал уродств. Жаль, не могу выбрать фаворита для семейного портрета».
Воздух не двигался, но зеркала начали издавать тихий, едва уловимый звон, словно по их поверхности струилась невидимая пыль. Звон нарастал, сливаясь с другими звуками — обрывками фраз, вырванными из памяти.
«Ты переменилась, Морвен», — пророкотал из ниоткуда низкий голос Борислава.
«Дом просто рад своей хозяйке», — гладким, шёлковым тоном произнесла Владислава.
«Вы победили?» — дрожащим от восторга голосом спросил Яромир.
«Я выжила. Этого достаточно», — ответил её собственный, усталый голос.
Звуки накладывались друг на друга, создавая оглушительную какофонию. Капли воды, падающей в темноте. Скрип половиц в пустом коридоре. Собственное прерывистое дыхание. И сквозь всё это — тихий, мерзкий шёпот, который она не могла разобрать, но который заставлял сжиматься всё внутри.
Она зажмурилась, с силой вжав ладони в уши. Бесполезно. Зеркала впитывали звуки и отражали их, умножая, искажая, превращая в невыносимый гул. Она открыла глаза и увидела, что все они — тысячи её фрагментированных лиц — смотрят прямо на неё. Не мимо, не сквозь, а именно на неё. С холодным, безразличным любопытством, словно рассматривали насекомое, застывшее в янтаре.