Паника, острая и животная, подкатила к горлу, сжимая его стальным обручем. Она сделала резкий шаг назад, пытаясь вырваться из этого всевидящего поля, и её каблук со звонким хрустом провалился. Стекло под ногами треснуло, образовав паутину разломов, а за ними зияла абсолютная, беззвёздная чернота. Ледяной холод от неё прошёл сквозь подошвы, пробежал по ногам и сковал всё тело.
«Неуклюже, — с внутренней, кривой усмешкой подумала она. — Как всегда, когда пытаешься убежать от самой себя. Надо было просто разбить парочку этих отражающих монстров».
И тогда из этой черноты, из самой пустоты между зеркалами, возник он. Не отразился, не появился в стекле — просто занял место в пространстве, которого до этого не было. Высокий силуэт в плаще, казавшемся сотканным из сгустившейся тьмы. Черты лица размывались, будто она смотрела на него сквозь запотевшее стекло, и лишь глаза — два багровых угля — пульсировали ровным, мертвенным светом, словно чьё-то дыхание в кромешной тьме.
Его голос прозвучал. Но звук словно напрочь проигнорировал уши, а будто резонировал в костях, в самой ткани её существа, заставляя вибрировать каждую клетку. Низкий, без тембра и интонации, он напоминал скрежет камня о камень.
— Которую покажешь миру? — произнёс он, и слова отозвались глухой болью в её висках.
Эвдокия попыталась ответить. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, губы её дрогнули, но звука не последовало. Горло сжалось, будто перехваченное невидимой рукой, не давая издать ни единого звука.
— Которую — мне? — продолжил он, и багровые глаза сузились, словно в усмешке.
И тут из ближайшего зеркала, того, где была её юная, мягкая версия, донёсся тихий, ясный голос. Её голос, но без привычной хрипотцы и яда, звучавший неестественно чисто.
— Ту, что ты создал, — сказало отражение, и на его лице появилась улыбка, которой Эвдокия не чувствовала.
Тень на месте рта Азраила изогнулась в подобии улыбки, широкой и безрадостной.
— Значит, Морвен, ты всё так же моя, — произнёс он, и эти слова прозвучали как приговор.
В тот же миг зеркала пришли в движение. Не она двигалась между ними — они сами поплыли, закрутились вокруг, складываясь и перестраиваясь в ослепительный, безумный лабиринт. Теперь в каждом стекле она видела не просто свой фрагмент, а живую, говорящую версию себя. Они спорили, перебивали друг друга, и все их голоса были знакомы до боли.
В зеркале у юной Эвдокии глаза наполнились слезами. Она прижимала руки к груди, и её пальцы задрожали.
— Беги, — шептала она, и в её голосе слышалась настоящая мольба. — Пожалуйста, просто беги. Оставь всё это. Забудь о магии, о доме, о этой ужасной силе. Они тебя сожрут заживо. Ты ещё можешь быть просто женщиной, а не... не этим.
Рядом, в стекле, испещрённом светящимися рунами, стояла её холодная ипостась. Лицо было маской ледяного презрения, губы поджаты, взгляд колючий.
— Подчинись, — говорила она, и каждый звук обжигал, как прикосновение раскалённого металла. — Он — единственная реальная сила в этом мире иллюзий. Подчинись и получи контроль над всем. Ты всегда жаждала контроля, разве не ради этого всё было? Не предавай саму себя сейчас.
А в чёрном, безликом зеркале тень в её платье монотонно твердила, и голос её был похож на шелест высохших листьев под ногами:
— Ты уже не человек. Ты — сосуд. Ты — ритуал. Ты — печать. Человеческое осталось в далёком прошлом. О чём ты тоскуешь? Это бессмысленно.
«О, великолепно, — подумала настоящая Эвдокия, чувствуя, как её разум начинает скользить по наклонной, границы между реальностью и кошмаром стираются. — Комитет по спасению моей души в полном сборе. И все они — назойливое многоголосное я. Какой восхитительный, персональный ад. Жаль, не могу выставить их за дверь».
Азраил двигался за ней, не касаясь зеркального пола. Он парил, и от его присутствия стёкла мелко дрожали, издавая леденящий душу звон, от которого стыла кровь. Он приблизился к одному из зеркал, где отражалась её холодная версия, и медленно, почти нежно, возложил на стекло ладонь. Камень там, где должна быть плоть. Стекло под его пальцами не треснуло. Оно расплавилось, потекло, превратившись в живую, тяжёлую ртуть, что заструилась по раме, переливаясь мерцающими каплями.