— Это с дороги, Гримальд. От созерцания родных просторов. От твоего тёплого приёма. Где мои покои? Или ты намерен устроить мне экскурсию? «Здесь мы пьём чай, здесь — терзаем первокурсников, а здесь, в подвале, хороним тех, кто задаёт слишком много вопросов».
Уголок его рта дёрнулся. Не в улыбке, конечно. Скорее в признании, что её укол достиг цели.
— Комната твоя готова. Та же, что и всегда. Полагаю, путь ты помнишь.
Он сделал шаг в сторону коридора, ведущего вглубь дома, но Эвдокия опередила его.
— Не сомневайся. Как же иначе. Спокойной ночи, Борислав. Постарайся не подглядывать за мной во сне. Это невежливо.
Она не стала ждать ответа, зашагав по знакомому коридору. Её шаги глухо отдавались в каменных стенах. Дом был полон звуков, не подобающих ему. Где-то скрипела древесина, словно под чьей-то незримой тяжестью. Где-то мерно падала капля воды, отсчитывая время до чего-то неминуемого. И был шёпот. Едва уловимый, на самой грани слуха, будто кто-то перелистывал ветхие, запылённые страницы в соседней комнате.
Её комната осталась такой, какой она её оставила. Высокая, с кроватью под балдахином, заставленными книгами полками и массивным зеркалом в позолоченной раме. Воздух пах ладаном и сухими травами — кто-то позаботился о том, чтобы отогнать запах затхлости. Эвдокия бросила сумку на паркет и подошла к окну. Сад внизу тонул во мраке. Туман сгущался, превращая деревья в бесплотные призраки.
Она провела рукой по лицу. Усталость давила на виски тяжёлым, тёплым грузом. Магия, дремлющая в крови, отозвалась на близость родных стен тревожной, знакомой пульсацией. На её запястье, чуть выше вены, тёмный символ, похожий на неровный круг, будто налился чернильной чернотой и слегка жёг кожу. В тёмном стекле окна отражалась её фигура — высокая, тёмная, одинокая. Призрачная женщина в обрамлении готических интерьеров, словно сошедшая с полотна прерафаэлитов, но без толики романтической томности. Она являлась холодной, отстранённой суровости.
«Добро пожаловать домой, дорогая. Приятных сновидений».
Она не стала зажигать свечи. Разделась в темноте и рухнула на постель. Ткань простыней была холодной и грубой. Она закрыла глаза, погружаясь в пустоту, надеясь на забытие, но не на сон. Сон в этих стенах был …иным. Он всегда был не таким, как полагалось.
Сначала пришли звуки. Шёпот стал громче, отчётливее. Он шёл не из коридора, а из самых углов комнаты, будто само пространство нашептывает ей что-то. Отдельные слова невозможно было разобрать, но интонация была ядовитой, насмешливой.
Потом пришло ощущение. Его было невозможно игнорировать, но вместе с тем сложно было и передать словами.
Она не спала. Она точно знала, что не спит. Но комната начала меняться. Стены, бывшие тёмными, теперь отливали слабым багровым светом, будто где-то за ними бушевал исполинский пожар. Воздух загустел, стал тяжёлым и спертым. И сладким, как перезрелые ягоды, лопающиеся под каблуком.
Эвдокия попыталась подняться, но её тело не слушалось. Оно стало ватным, словно чужим. Она лежала и смотрела, как тени на потолке сплетаются в узоры, знакомые и пугающие. Руны. Символы её же собственных, древнейших заклинаний.
«Миражи. Видения. Держись. Это не явь».
Но трезвая мысль тонула в накатывающей панике. Она почувствовала движение у себя за спиной. Чьё-то присутствие. Холодок прошёлся по её коже. Она заставила себя повернуть голову.
В зеркале, по ту сторону комнаты, отражалась её кровать. И её фигура, распластанная на ней. Но была и другая тень. Высокая, мужская, склонившаяся над ней. Черты разглядеть было невозможно, лишь тёмный силуэт и две точки света там, где должны быть глаза. Багровых, как раскалённые угли.
Она не закричала. Она никогда не кричала. Вместо этого она сконцентрировалась на боли в запястье, на жгучем символе. На реальном ощущении, что могло стать якорем.
— Уходи, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, чужеродно. — Ты не получишь того, чего жаждешь. Не сегодня.
Тень в зеркале замерла. Багровые глаза сузились. И тогда из шёпота сложились слова, тихие, но чёткие, врезающиеся прямо в сознание.
«Всегда… твердят одно… перед тем… как сдаться…»