— Напоминает мою первую попытку сварить кофе, — продолжила она, и её губы на мгновение искривились в подобии улыбки. — Столь же безнадёжную и токсичную.
В это мгновение в клубах дыма чётко проступили знакомые очертания. Знак. Эвдокия не дрогнула, лишь веки её едва заметно опустились, скрывая внезапную настороженность в глазах. Её поза оставалась расслабленной, но правая рука непроизвольно сжалась в кулак, спрятанный в складках платья.
Готлиб издал нечто среднее между смешком и стоном, беспомощно разводя руками. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по взъерошенным волосам.
— Вы... вы не понимаете! Я десятилетия отрабатывал эту методику! — голос его срывался, а глаза бегали по комнате, словно ища поддержки у безмолвных реторт.
Эвдокия медленно выпрямилась, её взгляд стал тяжёлым и оценивающим. Она скрестила руки на груди, и этот жест выглядел одновременно жестом защиты и превосходства.
— И, судя по всему, она решила отомстить, — парировала она, указав в сторону колбы. — Советую сменить парфюм. Или карьеру. — Она развернулась к выходу, её платье развернулось вокруг неё тёмным вихрем.
— Шутите… Вы всегда шутите. Но я… я проверял всё! Температуру, пропорции! Всё должно работать!
«Он не видит, — поняла Эвдокия с внезапной, почти жалостливой ясностью. — Он видит только сбой в своих формулах. Он слеп, как и все они, и оттого беззащитен».
— Успокойтесь, мастер Яровиц, — сказала она вслух, уже двигаясь к выходу. — Возможно, это просто новая форма творческого кризиса. Проветрите помещение. И... попробуйте выпить что-нибудь успокоительное. Из надёжных источников. У Борислава прекрасная коллекция.
Она вышла, оставив алхимика одного с его мутнеющими зельями. Магическая сеть академии была заражена. Яд проникал в самые основы, искажая реальность, как кривое зеркало, и она чувствовала это каждой клеткой своего тела.
***
Вечером они сидели у камина в её кабинете. Огонь трещал, отбрасывая на стены беспокойные тени. Борислав молчал, уставившись на пламя, его лицо было непроницаемой маской. Эвдокия держала в руках чашку с остывшим чаем, не делая ни глотка. Её пальцы бессознательно сжимали гладкий фарфор.
— Дом живой, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от огня, и его голос прозвучал приглушённо, будто сквозь толщу воды. — Он кормится теми, кто к нему ближе. И он помнит.
— Дом — не живой, Борислав, — возразила Эвдокия, и её голос прозвучал устало, почти раздражённо. Она поставила чашку на стол с чуть более громким, чем нужно, стуком. — Это просто камень, скреплённый известкой и глупостью тех, кто в нём живёт. Люди в нём — вот кто гниёт. И их гниение порождает миражи. Не стоит одушевлять груду булыжников.
Но её пальцы сжали чашку чуть сильнее, а взгляд непроизвольно скользнул к тёмному окну, за которым таилась ночь.
— Я видел подобные символы, — продолжал он с той же мертвенной уверенностью, поворачивая к ней голову. Его глаза, отражающие огонь, были тёмными и пустыми. — Много лет назад. В подвалах старого крыла. Тогда исчез один ученик. Тело так и не нашли.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
— Тот же знак. И та же тишина после.
Эвдокия замолкала, опустив глаза. Казалось, воздух в комнате сгустился, стал вязким и тяжёлым для дыхания.
— А может, какой-нибудь любопытный ученик сунул нос, куда не следовало, — тихо произнесла она, разглядывая свои сцепленные пальцы. — В старых домах полно щелей, о которых мы с тобой даже не подозреваем. И иногда эти щели... бывают непредсказуемо опасны.
В этот момент за стеной, в соседнем коридоре, раздался тихий, звенящий звук. Будто кто-то провёл длинным ногтем по стеклу. По зеркалу. Звук повторился. Ещё раз. Ближе.
Борислав резко вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. Но Эвдокия подняла руку, останавливая его властным, отточенным жестом.
— Не оборачивайся, — её голос прозвучал ровно, но в нём читалась привычная усталость. — Чем меньше мы обращаем внимания на эти игры, тем быстрее они надоедят самому источнику. Дай ему понять, что его театр никого не впечатлил. С жиру бесится, чует кровь основателей. Вскоре он должен успокоиться.