Она сжала руку в кулак, чувствуя, как под перчаткой горит метка.
Из дальнего угла, из-за стеллажа, донёсся тихий, назойливый звук. Жужжание. Одинокий комар пролетел между полок и исчез в полумраке.
Владислава подняла голову, на мгновение её взгляд стал рассеянным, и она провела рукой по горлу, будто сбрасывая невидимую паутину.
— Странно. Кажется, здесь стало холоднее. И… тише. Слишком тихо.
— В архивах всегда холодно, — откликнулась Эвдокия, поворачиваясь к ней. Она заставила свои губы растянуться в подобие улыбки. — Это плата за консервацию прошлого. Или за его вечный сон. Иногда мне кажется, что книги не хранят знаний, а просто… ждут.
Внезапно с верхней полки неподалёку с глухим стуком упал тяжёлый том. Он рухнул на пол, раскрывшись на странице с пожелтевшей гравюрой. Владислава вздрогнула, её рука непроизвольно дёрнулась к складкам платья, где, Эвдокия знала, она носила небольшой оберег. Она подошла к книге, её движения были осторожными, замедленными. Эвдокия последовала за ней, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
На гравюре были изображены семь женских силуэтов, стоящих в круг. Их лица были скрыты тенями, одежды — длинные, тёмные, сливались с фоном. Под изображением угадывалась выцветшая надпись: «Хранительницы Гнезда Морвен».
Владислава подняла книгу, её пальцы сжали переплёт так, что костяшки побелели.
— Хранительницы Гнезда… Интригующее название. Почти… пророческое.
— Прекрасное название для театральной труппы, — фыркнула Эвдокия, но её взгляд зацепился за последнюю, седьмую фигуру. У неё не было лица. Лишь гладкий, бледный овал, и на его месте Эвдокии почудилось своё собственное отражение. — Жаль, репертуар, судя по всему, был довольно мрачным.
В этот момент свет единственной лампы на столе померк, замигал, наполняя комнату прыгающими, беспокойными тенями. В воздухе на секунду повис резкий, металлический запах — такой же, что был в её спальне, запах расплавленного стекла и тления.
Владислава поморщилась, отодвигаясь от книги, её лицо исказила гримаса отвращения.
— С вентиляцией что-то не так. Или с заклинанием освещения. В последнее время… многое работает со сбоями.
— Или с воображением, — тихо добавила Эвдокия, не сводя глаз с безликой фигуры. Метка на её запястье заныла тупым, настойчивым укором, словно в такт мигающему свету. — Усталость играет злые шутки. Особенно в таких… нагруженных местах.
Вскоре после этого Владислава собрала свои бумаги. Её лицо было задумчивым, но она не проронила больше ни слова о находках, хотя её взгляд ещё раз скользнул по списку имён, лежавшему на столе.
— Мне пора, Эва. У совета сегодня собрание. — Она сделала паузу у выхода, обернувшись. — Не советую задерживаться здесь допоздна. Ночью архив… живёт своей жизнью. Иногда слишком активной.
Эвдокия кивнула, и Владислава удалилась, её шаги быстро затихли в лабиринте стеллажей. Эва осталась одна. Тишина сомкнулась вокруг, став ещё глубже, ещё плотнее, но теперь она была не безмолвной. Она была наполнена лёгким, едва слышным шёпотом — шелестом страниц, скрипом дерева, собственным громким дыханием. Казалось, каждая книга на полках шептала свою историю, свою боль, свою тайну, и все эти голоса сливались в один навязчивый хор.
Она опустилась в кресло за столом, перед грудой книг и свитков. Усталость накатила такой волной, что веки отяжелели. Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть это ощущение.
«Танец».
Слово эхом отдавалось в её сознании.
«Что ж, — подумала она с горькой усмешкой. — Если уж мне предстоит танцевать, лучше узнать партнёра получше. И выучить шаги. Чтобы наступить ему на ноги в самый неподходящий момент». Несмотря на браваду, напускную даже в собственных мыслях, ей сейчас было не до смеха.
Её рука потянулась к одному из томов, небольшому, в потёртом кожаном переплёте без каких-либо опознавательных знаков, кроме крошечного, почти стёршегося тиснения — того же герба, что и на пергаменте. Змея, пожирающая хвост. Дневник. Он лежал чуть в стороне, будто его только что кто-то положил.
Она открыла его. Бумага была ломкой, тонкой, чернила выцвели до цвета старой крови. Текст был на древнем наречии, мёртвом языке её предков, который она узнавала с первого взгляда, словно он был вписан в саму её душу. Её глаза скользили по строчкам, и слова сами складывались в смыслы в её сознании, обходя сознательное понимание. Описания ритуалов, заметки о природе магии, размышления о цене силы. Скучные, сухие записи, перемежающиеся внезапными, личными вспышками — страхом, сомнением, отчаянием.