И затем, на одной из страниц, почти в конце, красовалась короткая, лаконичная запись, выделяющаяся на фоне остального текста своей простотой и страшной весомостью:
«Она сказала “да”. И всё пошло не так.»
Сердце Эвдокии замерло, пропустив удар, а затем забилось с такой силой, что боль отдалась в висках. Воздух будто вытек из лёгких. Она сидела, вцепившись пальцами в пожелтевшие, хрупкие страницы, не в силах оторвать взгляд от этих нескольких слов. Они жгли её сильнее, чем метка на запястье.
«Семь имён. Семь «да». Одно слово, которое всегда губит нас. Одно простое, глупое, роковое слово. И всё равно — я слышу, как оно зовёт. Как эхо. Из прошлого. Из этих стен. Из меня самой».
Свеча в лампе на столе мигнула в последний раз и погасла, оставив комнату в почти полной темноте. Лишь слабый, гнилостный свет из высокого запылённого окна выхватывал из мрака её силуэт и развёрнутый перед ней дневник. На краю страницы, под зловещей фразой, проступило маленькое, тёмное, влажное пятно. Оно медленно расползалось, принимая цвет и консистенцию старой, запёкшейся крови.
Эвдокия медленно, будто против своей воли, закрыла дневник и подняла взгляд. На противоположной стене, в тусклом свете, лежала её тень. Но она была не там, где должна была быть. Она сместилась на полшага в сторону, застыв в неестественной, изломанной позе, будто кто-то другой стоял вплотную к ней, отбрасывая собственную, наложившуюся тень. И эта тень, которая была чужой, казалось, смотрела прямо на неё.
«Тень из зеркала нашла путь. Осталось узнать, кто скажет «да» на этот раз. — Она снова посмотрела на дневник. — И что именно начнёт идти не так, потому что, ведь так все это и устроенно?»
Она сидела неподвижно, а по её спине медленно полз холодок, обещая, что танец уже начинается. И что партнёр ждёт её первого шага.
А потом… её голова взорвалась болью.
Это был словно ураган из раскалённых игл, вонзившихся в виски, в затылок, выжигающих сознание. Эвдокия ахнула, вцепившись пальцами в ручки кресла. Архив поплыл перед глазами, стеллажи наклонились, превратившись в абстрактные пятна в мареве слёз. Звон в ушах заглушил всё, даже звук собственного хриплого дыхания.
«Как...?»
Это была последняя ясная мысль. Память отказывала, вырывая куски времени. Она не помнила, как поднялась из-за стола. Как прошла через лабиринт коридоров. Как поднялась по лестнице в свою башню. Последнее, что запечатлелось — это страница дневника с роковыми словами и безликая тень на стене, которая двигалась.
А теперь — её покои. И всепоглощающая, тошнотворная боль, выворачивающая внутренности наизнанку. Она попыталась встать, чтобы дойти до умывальника, но ноги подкосились, и она рухнула на колени, ощутив во рту привкус меди и полыни. Тело не слушалось, сотрясаясь в немых судорогах. Мир сузился до размеров пылающего шара внутри её черепа.
«Он... выжигает... меня... изнутри...»
Это была не её мысль. Это было ощущение, физическое и беспощадное, будто чья-то чужая воля пробивала брешь в её защите, в самой сути её «я». Метка на запястье пылала, как раскалённое клеймо, и с каждым пульсирующим ударом боли в висках она чувствовала, как тает граница между сном и явью, между её волей и Ним.
Тьма накатила внезапно, не милостью забвения, а как удушающая, тяжёлая волна. Её сознание выскользнуло из реальности и провалилось в бездну. Но это не был сон.
Это была ловушка.
Боль была якорем, впившимся в плоть реальности, и когда её отпустило, Эвдокия не почувствовала облегчения. Вместо этого наступила пустота — беззвёздная, безвоздушная, лишённая даже понятия «вверх» и «вниз». Она стояла на чём-то твёрдом и холодном, но под ногами не было ни пола, ни земли. Лишь ощущение мокрого камня, проступающее сквозь тонкую кожу туфель. И запах. Даже не запах, а только его призрак. Сырость старого погреба, воск от свечей, что горели здесь сотни лет назад, и едва уловимая, терпкая нота, которую её тело узнало мгновенно, прежде чем разум успел сформулировать: полынь и мёд.
«Великолепно. Мой личный ад с элементами спа-процедур. Надеюсь, в программу входит хотя бы массаж. Мой затылок того требует».