Ледяная дрожь пробежала по её спине. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль. Настоящая боль.
— Я сказала, уходи.
Она с силой рванулась, пытаясь вырваться из оков паралича. И… очнулась.
Сердце колотилось где-то в горле. Она сидела на кровати, вся в холодному поту. Комната была погружена в привычную темноту. Никакого багрового света. Никакого шёпота. Лишь её собственное прерывистое дыхание.
И комар. Один-единственный комар, противно звеня, кружил прямо у её лица.
Эвдокия, не раздумывая, щёлкнула пальцами. Тихий хлопок, и насекомое исчезло в клубке сизого дыма, распространяя едкий запах сожжённой хитиновой оболочки.
«Настоящий. Или всего лишь марево?»
Она встала, подошла к зеркалу. Её отражение было бледным, глаза огромными, тёмными, под ними — глубокие тени. Вдоль виска пролегла тонкая серебристая прядь, которой не было ещё вчера.
Цена. Первая плата за ночь.
Она повернулась спиной к зеркалу, не желая больше видеть собственное отражение. Сон пропал. Осталась лишь ломота в костях и знакомое чувство, что за спиной кто-то стоит. Она знала, что обернувшись, никого не увидит. Но знание и вера — вещи совершенно разные.
Остаток ночи она просидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела, как за окном медленно светает. Серый, безрадостный свет размывал очертания сада, превращая его в акварельное пятно. Кошмар отступил, оставив после себя лишь горький привкус и чувство полной, всепоглощающей усталости.
Утром её встретил тот же Борислав. Он молча оценил её вид, её ещё более заострившиеся скулы и тени под глазами, но не проронил ни слова. Лишь кивнул в сторону столовой.
— Завтрак. Затем — к ректору. Не заставляй её ждать.
Столовая представляла собой огромный зал с длинным дубовым столом, за которым могло бы усесться человек двадцать. Сегодня за ним сидело лишь пятеро. Эвдокия узнала Владиславу Черновиц — она восседала во главе, прямая и неумолимая, как всегда. Её седые волосы были убраны в тугой пучок, а кисти рук с длинными, тонкими пальцами перебирали чётки из чёрного дерева. Рядом с ней — Готлиб Яровиц, худощавый, с озабоченным видом, что-то помешивал в чашке, не глядя. Ещё пара незнакомых лиц — молодых, нервных, вероятно, новые наставники.
«Цирк уродов в полном сборе. Прелестно».
— Эвдокия, — голос Владиславы был гладким, как шёлк, и холодным, как лёд. — Присоединяйся к нам. Мы как раз обсуждали… насущные проблемы.
Эвдокия взяла чашку и села в свободное кресло, отодвинув его от стола с нарочито громким скрипом.
— Проблемы? — она приподняла бровь. — Уже? А я надеялась, у меня будет хотя бы день на акклиматизацию. Или на то, чтобы выспаться. Но, увы, судя по гостеприимству этого дома, сон — роскошь, которую мне не позволят.
Владислава не моргнув глазом.
— Дом… оживает с возвращением крови Морвен. Он скучал по своей хозяйке. Порой он проявляет свои чувства чересчур активно.
— Чувства? — Эвдокия фыркнула. — Похоже, у него обострился старый недуг. Мания величия, перемешанная с приступами агрессии. Надо бы пролечить. И радикально. Или просто предать огню.
Готлиб вздрогнул и едва не уронил ложку.
— Эва, умоляю! Дом — это памятник! Хранилище знаний!
— Хранилище плесени и дурных снов, Готлиб. Не идеализируй.
Завтрак прошёл в напряжённом молчании, нарушаемом лишь звоном посуды. Эвдокия чувствовала на себе взгляды. Любопытные. Опасные. Голодные. Она игнорировала их, сосредоточившись на чае, который был горьким и слишком крепким.
После трапезы Владислава поднялась.
— Пройдём, Эвдокия. Остальные — за занятия.
Кабинет ректора находился в самой древней части здания. Комната была заставлена стеклянными шкафами с ветхими фолиантами и диковинными артефактами. Воздух, плотный и неподвижный, пах пергаментом, воском и горьковатым ароматом сушёных трав, висевших пучками под потолком.
Владислава села за массивный стол и указала Эвдокии на стул напротив.
Владислава опустилась в кресло за массивным дубовым столом и жестом, полным неоспоримого авторитета, указала Эвдокии на стул напротив. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака лишь их руки и лица, превращая беседу в некое подобие исповеди или допроса.