— Лжёшь, — его дыхание обожгло её шею. — Ты всегда презирала банальность. Иго святости для тебя столь же невыносимо, как иго греха. Ты рождена для власти. А власть… — его рука скользнула с её талии чуть ниже, к изгибу бедра, властно прижимая её к себе, и Эвдокия почувствовала, как по ногам бегут мурашки, — всегда имеет цену.
Он повернул её, и в следующем зеркале она увидела себя с распахнутым воротом платья, его губы прижаты к обнажённой ключице, а её голова была запрокинута в немом стоне, глаза закрыты — не в экстазе, а в смиренном принятии. Позоре. Её собственные пальцы впивались в его плечи, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться.
«Прекрасный образ. Напоминает дешёвую гравюру из порнографического романа. Надеюсь, ты хотя бы заплатил модельерам за этот похабный спектакль».
— Это не спектакль, — он прочитал её мысли, как открытую книгу, и его губы коснулись её виска, заставляя её вздрогнуть. — Это обещание. Освобождения от необходимости выбирать. От этой вечной войны с самой собой.
Она попыталась оттолкнуть его, но её руки не слушались. Они лежали на его плечах, слабые, беспомощные. Танец продолжался. Музыка нарастала, становясь всё более навязчивой, пронзительной. Зеркала мелькали, показывая ей всё новые и новые версии её падения. Вот она целует его, вот он срывает с неё платье, вот они лежат в постели, сплетённые, как змеи, а вокруг них пляшут тени.
«Нет. Остановись».
Но она не могла остановиться. Её тело двигалось в такт, её сердце билось в унисон с его сердцем. Азраил смотрел на неё своими ледяными голубыми глазами, и в них читалось не торжество, а… спокойное ожидание. Он знал, что она сломается. Рано или поздно. Это был лишь вопрос времени.
— Скажи «да», Эвдокия, — его голос был ласковым, как яд. — И всё это станет твоим. Сила. Вечность. Я.
«Никогда».
Его пальцы медленно скользили по её спине, выписывая узоры вдоль позвоночника. Каждое прикосновение было словно удар тока — болезненный и пьянящий одновременно. Он знал, как прикасаться. Знал, какие струны дёргать в этом измученном теле, чтобы оно откликалось предательским трепетом.
— Ты хочешь этого, — он не спрашивал. Он констатировал. Его губы проследовали по линии её челюсти, едва касаясь кожи, оставляя за собой след из огня. — Ты всегда хотела. Перестань бороться. Это истощает тебя. А мне… — он внезапно прикусил мочку её уха, и она невольно ахнула, — нужна ты сильной.
В следующем зеркале они лежали на её собственной кровати в башне, её пальцы спутывались в его тёмных волосах, а его рука скользила под складками её платья, обнажая белую кожу бедра. Это было так реалистично, так отвратительно желанно, что у неё перехватило дыхание.
«Нет. Это не я. Это ты вкладываешь в меня эти образы. Как грязный фокусник».
— Разве? — он оторвался от её кожи, и его голубые глаза, яркие и бездонные, впились в неё. В них не было ни капли страсти — лишь холодная, хищная уверенность. — Тогда почему твоё сердце бьётся в унисон моему? Почему твоя кожа горит под моими пальцами? Я не создаю ничего нового. Я лишь показываю тебе то, что уже есть.
Его рука снова легла на её талию, но теперь его большой палец намеренно, медленно водил по ткани над её животом, чуть ниже груди. Простое, почти невинное движение, но от него всё внутри нее сжалось и застыло в ожидании. В ужасе и предвкушении.
— Скажи «да», — его губы снова оказались у её уха, и на этот раз его язык коснулся кожи, влажный и горячий. — И всё это станет реальностью. Не во сне. Здесь. В твоей постели. С твоей плотью. Я научу тебя чувствовать так, как ты никогда не чувствовала. Забыть. Перестать быть Эвдокией Морвен, вечной узницей собственного выбора. Стать… просто женщиной. Сильной. Желанной. Свободной.
Искушение было будто физическим, таким всепоглощающим, что она на мгновение закрыла глаза. Усталость давила на неё тоннами. Как легко было бы просто… перестать сопротивляться. Отдаться этой силе, этому течению, этому искусному прикосновению, которое обещало уничтожить всё — и боль, и память, и вину.
«Нет. Это не свобода. Это капитуляция. А я… я не сдаюсь».
Она заставила себя открыть глаза и встретиться с его взглядом в зеркале, где их тела были сплетены в позе, не оставляющей сомнений в направлении их действий.