— Знаешь, что самое отвратительное в твоём предложении? — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Его банальность. «Стань моей, и я дам тебе всё». Так говорят все мелкие тираны и сводники. Я ожидала от древней сущности большей изобретательности. Или у вас всех один сценарий на всех, переписанный из тысячелетнего пособия по соблазнению?
Он замер. Его прекрасное, бесчеловечное лицо на мгновение исказила тень настоящего, не сыгранного раздражения. Его пальцы впились в её бедро чуть сильнее, почти до боли.
— Ты будешь сломлена, Эвдокия. Это неизбежно. Вопрос лишь в том, сколько боли ты причинишь себе по пути.
— О, я привыкла к боли, — она оскалила зубы в подобии улыбки. — Она мой старый друг. А вот скука… скука убивает. И твой «танец», дорогой, начинает меня смертельно утомлять. Слишком много пустых угроз и дешёвых эффектов. Если хотел произвести впечатление, надо было начинать с лучшего хореографа.
В этот момент музыка, что звучала всё это время, резко исказилась. Нежные струны взвыли, превратившись в визг, валторны протрубили что-то похожее на похоронный марш. Свет в зале погас, оставив их в полной темноте, и лишь багровые отсветы в его глазах продолжали пылать.
Идеальный контроль дал трещину. Её слова достигли цели.
«Попался, — с внутренним торжеством подумала она. — Ты не всесилен. Ты просто очень, очень сильный мальчик с игрушками. И у тебя ужасное чувство юмора».
Но триумф был недолог. Тьма сгустилась, стала осязаемой, вязкой. Его руки сомкнулись на её талии и спине, прижимая её к себе так сильно, что она почувствовала каждую мышцу его тела сквозь одежду.
— Хорошо, — прошипел он, и его голос снова стал тем самым, костным скрежетом, каким был вначале. — Откажись от изящества. Мы можем обойтись и без него.
Он не стал вести её в танце. Он просто… сдвинулся с места. И она, как марионетка, была вынуждена следовать за ним. Тьма вокруг заклубилась, и из неё стали проступать иные образы. Настоящее.
Она увидела свою спальню в башне. Саму себя, спящую в кресле. И его силуэт, склонившийся над ней. Его рука протягивалась к её горлу не для того, чтобы задушить, а чтобы коснуться. И в тот момент, когда его пальцы должны были дотронуться до кожи, её спящее тело в зеркале вздрогнуло, и на лице появилась гримаса страха и… чего-то ещё. Жажды.
Она увидела библиотеку. Яромира, лихорадочно листающего книгу. И тень Азраила за его спиной. Юноша обернулся, испуганный, но было поздно — тень коснулась его виска, и его глаза остекленели, на лице застыла глупая, блаженная улыбка.
— Я могу приходить к ним, — голос Азраила резал её сознание. — К каждому. К этому глупому щенку, что видит в тебе богиню. К той девочке с амулетами. К твоему циничному Бориславу. Я могу войти в их сны и сделать их кошмаром. Или раем. И они будут молиться на тебя за это. Или проклинать. Смотря как ты себя поведешь.
Он показал ей Готлиба в его лаборатории, безумно смеющегося над колбой с кипящей чёрной жидкостью. Владиславу, стоящую на коленях в пустом зале и что-то шепчущую в слепую темноту. Борислава… Борислава, смотрящего прямо на неё, на Эвдокию в зеркале, с таким выражением холодной ненависти, что у неё похолодело внутри.
— Они все — пешки, Эвдокия. И ты тоже. Но ты — пешка, которая может стать королевой. Если захочешь.
Он остановился. Тьма рассеялась так же внезапно, как и наступила. Они снова стояли в призрачном бальном зале. Музыка умолкла. Он по-прежнему держал её, но теперь в его объятиях не было и намёка на страсть. Только железная хватка тюремщика.
— Твой ход, — сказал он. — Можешь продолжать свои остроумные комментарии. Или можешь спасти их. Цена известна.
Эвдокия молчала. Сарказм застрял у неё в горле комом. Он нашёл её самое уязвимое место. Не её саму. Их. Тех, кого она, против своей воли, начала считать своей ответственностью.
«Чёрт. Чёрт. Чёрт».
Он видел её смятение. Его губы снова тронула та же уверенная усмешка.
— До следующего танца, моя невеста.
И на этот раз его поцелуй был не обещанием. Он был клеймом. Жестким, властным, не оставляющим выбора. Его губы сомкнулись на её с такой силой, что она почувствовала вкус крови. Его язык вторгся в её рот, и это было не любовное соединение, а акт захвата, подавления. Она попыталась отстраниться, но он держал её за затылок, его пальцы спутались в её волосах, причиняя боль.