Он хотел того же, чего хотят все древние сущности, привязанные к месту и крови. Продолжения. Подпитки. Исполнения договора, который был заключён, чьи чернила были её кровью, а пергаментом — кости её предков. Он хотел завершить цикл. Седьмая ведьма для седьмого круга. Совершенное число для совершенного ритуала.
«Он хочет, чтобы я перестала сопротивляться и сказала «да». Чтобы я добровольно надела ошейник, потому что так будет меньше шума и больше эстетики. Чтобы я стала не просто жертвой, а соучастницей. Хранительницей собственной темницы. Это всегда было его главной целью — не сломать силой, а добиться капитуляции. Потому что сломанное можно починить. А добровольно сдавшееся… оно уже никогда не поднимется».
И самый мерзкий, самый отвратительный трюк заключался в том, что часть её — та, что была пропитана магией этого места, та, что тосковала по мощи, которая могла бы разорвать мир на части, — эта часть хотела того же. В этом заключалась вся гениальность и порочность ловушки. Борьба была не только с ним. Она была с самой собой. С темным двойником, который шептал: «А что, если?..»
«Почему я? — она снова мысленно повторила вопрос, и на этот раз в нём не было ничего, кроме ледяного, беспощадного сарказма. — Потому что других Морвен не осталось, глупышка. Конвейер по производству мучеников остановился на тебе. Поздравляю с выигрышем. Главный приз — вечность в компании самовлюбленного демона и роя мёртвых комаров».
Она резко встала, с силой отряхивая с платья налипшие влажные листья. Сидеть и жалеть себя было роскошью, которую она не могла себе позволить. Он выигрывал время, пока она предавалась рефлексии.
Пора было возвращаться. Притворяться. Надевать маску холодной, уверенной в себе наставницы, пока внутри бушевала эта знакомая, вековая война.
Она медленно побрела назад, в академию. В главном зале было пусто и тихо. Лишь горничная разжигала камин. Та бросила на неё удивлённый взгляд. «Видок должно быть еще тот, к тому же на рассвете…»
Эвдокия прошла мимо, не удостоив её вниманием.
Поднявшись в свою башню, она снова остановилась перед дверью. Нужно было собраться. Войти, умыться, переодеться, сделать вид, что ничего не произошло. Она глубоко вздохнула, толкнула дверь и…
И замерла на пороге.
Комната была такой, какой она её оставила. Немятой постелью, разбросанными книгами, потухшим камином. Всё, кроме одного.
Большое зеркало в позолоченной раме, висевшее напротив входа. В нём отражалась она сама — бледная, как мраморное надгробие, в помятом плаще, с растрёпанными волосами и двумя серебристыми прядями у висков, которые лишь подчёркивали готическую строгость её красоты. Черты, высеченные будто из холодного камня — резкие скулы, тонкий нос, губы, сохранившие гордый изгиб даже в немом отчаянии. Её тёмное платье сливалось с тенями, и в этом хаосе усталости и смятения она всё ещё выглядела иконой стиля, сошедшей со страниц декадентского романа — трагичной, разрушенной, но неукротимо прекрасной.
Но она была в зеркале не одна.
Прямо за её отражением, чуть сбоку, стоял он. Азраил. В том человеческом облике брюнета с пронзительными голубыми глазами. Он был одет так же, как и во сне — в тёмном, почти военном мундире. Его руки были скрещены на груди, а на лице застыла та же уверенная, почти невесёлая улыбка. Он смотрел не на её отражение. Он смотрел прямо на неё. На настоящую Эвдокию, стоявшую в дверях.
Она резко обернулась.
Но комната была пуста. Никого. Лишь предрассветный полумрак, да тишина.
Сердце бешено заколотилось. Она снова посмотрела в зеркало.
Он всё ещё был там. Стоял за её спиной, как тень, как неотъемлемая часть её отражения. Его голубые глаза встретились с её взглядом, и он медленно, почти незаметно, кивнул.
Эвдокия отшатнулась, прислонившись к косяку двери. Рука сама потянулась к горлу, пытаясь сдержать подступающую тошноту.
На сей раз он не просто являлся ей во сне. Он был здесь. В её мире. В её реальности. И граница между сном и явью окончательно рухнула.
Он был здесь.