Глава 1
Гнездо
Летучая мышь вынырнула из темноты, мелькнула на фоне гаснущего неба и сразу же пропала. Я проводил её взглядом с веранды, сжимая в руке стакан с бурбоном, и почувствовал, как правый глаз снова задёргался. Нервный тик, сказал мне доктор Парсонс. Хронический, неизлечимый.
Мне шестьдесят три, и я живу один в маленьком домике в Санта-Кларите, а последний раз выходил в магазин четыре дня назад. Рука, которой я держу стакан, мелко подрагивает. Она подрагивает всегда, ещё с две тысячи тринадцатого.
Запах цветущего жасмина доносится с соседского участка, смешиваясь с сухим привкусом каньонной пыли на зубах. Вечер выдался тихим, из тех, когда слышно, как за милю шуршат шины по Сьерра-Хайвей. Я сделал глоток, и бурбон обжёг горло привычным теплом, и именно в эту секунду, глядя в тёмное пятно, куда нырнула летучая мышь, я вспомнил. Нет, неправильно. Я не вспомнил. Я никогда не забывал. Просто иногда, в тихие вечера, когда тело расслабляется и контроль ослабевает, память поднимает со дна то, что я старательно топлю каждый день.
Я устроился диспетчером экстренной связи в две тысячи десятом. Колл-центр LAPD, Южный дивизион. Мне тогда стукнуло пятьдесят. За плечами двадцать лет в патрульной службе, раздробленное колено и развод, после которого Мэри забрала дочь в Портленд. Пуля разнесла суставную поверхность, и меня списали с улицы за стол, к монитору и гарнитуре. Впрочем, я не жаловался. К пятидесяти устаёшь от чужой крови.
> Последние восемь лет на улице я провёл в Юго-Восточном дивизионе, в группе по борьбе с наркотиками. Скид Роу. Наша задача была не ловить дилеров, так как их все равно ловили, а составлять карту. Кто поставляет прекурсоры. Где расположены подпольные лаборатории. Какие партии «льда» идут через мексиканскую границу, а какие варят прямо в подвалах на Ист-Сикст.
Я знал, что в палатке на углу Шестой и Сан-Педро метамфетамин продают не россыпью, а уже расфасованным в зип-пакеты, и что эту партию привезли не из Соноры, а сварили в автомастерской за два квартала.
Я знал запах «тины» до того, как он становился очевидным для санитарного патруля. Я знал лица постоянных клиентов, их клички, их норы. Эта информация оседала в рапортах и базах данных.
И через три года после моего ухода со службы, когда детектив Руис взял дело Луизы Фишер, он поднял архивные файлы по Скид Роу. Моя фамилия всплыла в двух десятках документов, связанных с наркотрафиком в этом квадрате. Руису нужен был консультант, который мог по одному виду зип-пакета и остаткам вещества определить происхождение товара и, возможно, выйти на дилера, снабжавшего Фишер.
Мой бывший начальник дал разрешение на контакт. Так я и оказался в той квартире. Не как диспетчер, не как коп, а как картограф местного ада. Но вначале был звонок…
Центр обработки вызовов занимал подвальный этаж административного здания на Саут-Сан-Педро-стрит. Потолок был низкий, бетонный, выкрашенный серой краской, которая местами вспучилась от влаги. Ряды терминалов, каждый с тремя мониторами. Над головой гудели трубки люминесцентных ламп, и этот гул, монотонный, на грани слышимости, врастал в черепную кость к концу двенадцатичасовой смены. Там всегда пахло кофе из автомата в коридоре, который варил что-то среднее между машинным маслом и собачьем дерьмом. Мы пили его литрами.
Работа диспетчера 911 устроена так, что ты принимаешь звонок, классифицируешь, заносишь в систему CAD, передаёшь на канал нужному подразделению. Звучит просто. Но между тобой и человеком на том конце провода нет ничего, кроме голоса. Ты не видишь его лицо. Не видишь, истекает ли он кровью или блюёт на пол. У тебя только звук, и ты учишься читать его, как сейсмограф читает подземные толчки. Частота дыхания. Паузы. Фоновые шумы. Ты слышишь плач ребёнка за стеной, и тебе нужно понять, это телевизор или ребёнок действительно плачет. Ты слышишь хлопок, и тебе нужно решить за полсекунды, это выстрел или захлопнутая дверь. Ошибёшься, кто-то умрёт.
Нас учили говорить ровно. Без эмоций. Протокол требовал так называемого «диспетчерского тона», выхолощенного, спокойного, как голос автоответчика. Мы ставили стену между собой и тем, что слышали. Я научился этому. Женщина, которая рыдает в трубку, потому что муж сломал ей руку. Адрес, код, тип вызова. Четыре-пятнадцать, бытовой конфликт. А когда снимаешь гарнитуру и выходишь покурить к мусорным бакам на задний двор, то снова становишься человеком. Или тем, что от него осталось.
И знаете, я проработал так три года, прежде чем раздался тот звонок.