Разрыв просуществовал от трёх до пяти секунд. Существо шагнуло в него, или вплыло, или втянулось. Края сомкнулись. Воздух хлопнул, как будто лопнул воздушный шар размером с комнату. Мерцающая пыльца осела на пол, на стены, на людей.
Склад погрузился в тишину. Агенты стояли на своих позициях, оглушённые, с кровоточащими носами и ушами, и смотрели на пустое место, где секунду назад зияла дыра в другую реальность.
Чен первым опустил оружие. В отчёте он написал: «Объект покинул зону операции нестандартным способом. Дальнейший осмотр территории результатов не принёс».
«Нестандартным способом». Вот так пишут, когда существо из другого измерения растворяется в воздухе у тебя на глазах.
Двое коматозников умерли по дороге в госпиталь, не приходя в сознание. Яйца изъяли и вывезли в неизвестном направлении. Гнездо разобрали и вывезли тоже. Склад через неделю снесли. На его месте теперь парковка.
Приписка к отчёту, сделанная от руки, другим почерком, крупнее и небрежнее, чем основной текст: «Двое свидетелей, а также агенты, соприкасавшиеся с объектом визуально, скончались в течение двадцати семи часов. Итоги вскрытия направлены отдельным отчётом».
Двадцать семь часов. Агенты провели рядом с существом несколько минут. Видели разрыв несколько секунд. И этого хватило.
Я посмотрел на картины Луизы Фишер примерно полторы минуты, и десять лет спустя мой правый глаз почти не видит, рука трясётся, а каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров.
***
Бурбон в стакане закончился. Я поставил стакан на перила веранды и откинулся в кресле. Над каньоном уже полностью стемнело. Звёзды высыпали россыпью, крупные, яркие, какими они бывают только вдали от городского зарева. Сверчки стрекотали в сухой траве. Где-то далеко, на шоссе, прошуршал запоздалый грузовик.
Десять лет. Я вышел на пенсию в две тысячи шестнадцатом, когда тремор в правой руке стал таким, что я не мог точно набирать коды на клавиатуре. Врачи написали «эссенциальный тремор», «идиопатическая нейропатия», «стрессовое расстройство». Красивые, пустые слова, за которыми прячется одно: мы не знаем, что с вами.
Но я знаю. Я видел то, что не предназначалось для человеческого восприятия. Не глазами, нет. Глаза только передали сигнал. Мозг его принял, и мозг не справился. Как если бы в бытовую розетку воткнули кабель высоковольтной линии. Проводка сгорела. Медленно, не сразу, но необратимо.
Хейс жив, но не разговаривает и не узнаёт жену. Миллер мёртв. Руис, последнее, что я слышал, лечится от эпилепсии, которой у него не существовало до тридцати пяти лет. Роберт О'Браян мёртв. Луиза Фишер мертва. Агенты ФБР, которые видели разрыв, мертвы. Коматозники со склада мертвы. Все, кто прикоснулся к этому, несут на себе отпечаток. Как радиационный ожог, который проявляется не сразу, а спустя дни, недели, годы.
И я не могу перестать думать о яйцах. Семь штук. Их не уничтожили. Их забрали. «Для изучения», как написал агент Чен. Изучения чего? Что можно извлечь из яиц существа, которое приходит из мира, нарушающего законы пространства? Что можно выяснить, препарируя зародыш твари, чей взгляд убивает за двадцать семь часов, а взгляд на картину делает тебя инвалидом?
Миллер говорил, что «Они начали его кормить». Я не знаю, правда ли это. Не знаю, превратил ли Миллер свой страх в теорию заговора, или он всё-таки мне сказал не всё. Но я знаю одно, что Скид Роу никуда не делся. Палаточные лагеря стоят на прежних местах. Люди пропадают. Каждый год в Лос-Анджелесе исчезают сотни бездомных, которых никто не ищет, потому что некому подать заявление. Статистика не растёт и не падает. Она держится на стабильном, ровном уровне, как температура в инкубаторе.
Я не знаю, что случилось с существом. Ушло ли оно навсегда. Вернулось ли. Одно ли оно. Или их много, и они проникают сюда через трещины, которые невидимы обычному глазу, но которые Луиза Фишер научилась рисовать, потому что тварь показала ей свой мир в обмен на её кровь, её дофамин, её способность видеть цвет и форму так, как не видят другие.
Я закрываю глаза. Пейзаж тут же вспыхивает на внутренней стороне век и гаснет. Каменные структуры. Небо-воронка. Река. Лианы. Движение на горизонте.
Я открыл глаза. Поднял руку. Дрожащую, ненадёжную руку шестидесятитрёхлетнего мужчины, который отдал двадцать лет улицам Лос-Анджелеса и ещё три года голосам в наушниках.