Хейс постучал. Три удара костяшками по деревянной филёнке, тяжёлых и властных, как стучат только полицейские.
— Полиция Лос-Анджелеса! Откройте дверь!
Ответом им был лишь свист ветра в разбитом оконном проёме за спиной. Но дом вокруг жил своей уродливой жизнью. Снизу, со стороны лестничного пролёта, долетел пронзительный женский визг, тут же переросший в истеричную, матерную перепалку. За соседней дверью справа кто-то глухо, ритмично бился, то ли в конвульсиях, то ли в наркотическом угаре. А через этаж надрывно, до хрипа выл запертый пёс. Весь этот многоголосый гул нищеты и безумия давил на уши, делая паузу ещё более зловещей.
Хейс постучал снова. Подождал десять секунд, а потом положил ладонь на дверную ручку. Та легко подалась вниз, и дверь приоткрылась с тихим скрипом петель.
— Полиция! Есть кто дома?
Миллер расстегнул кобуру. Хейс уже держал свой «Глок-22», направив ствол вниз, вдоль бедра. Стандартная процедура.
Они вошли, и квартира открылась им коротким коридором, заваленным вещами так, что пройти можно было только боком. Картонные коробки, холсты без рам, прислонённые к стене стопками, полиэтиленовые мешки с тряпьём. Под ногами шуршали газеты, листы бумаги, перекатывались засохшие тюбики краски. Воздух в коридоре стоял неподвижный и густой, так как Санта-Ана сюда не добирался. Пахло неприятно, сладковато, тяжёлым, как перезревший фрукт, который уже начал подгнивать.
Сквозь эту сладость пробивалась нотка химии, чуть едкая, синтетическая вонь, знакомая любому копу, работавшему на улицах Южного Централа. Так пахнет «тина», дешёвый уличный мет, который варят прямо в кухонных раковинах из аптечного сиропа от кашля и литиевых батареек.
Хейс вошёл первым. Миллер прикрывал сзади, держа фонарь в левой руке, а «Глок», в правой. Они двигались след в след, стараясь не наступать на разбросанный хлам. В таких притонах под слоем газет часто прячутся использованные шприцы, способные пробить подошву берца.
Луч фонаря скользнул по стенам коридора, по потолку, где штукатурка вспучилась и осыпалась пластами, обнажив решётку дранки. На стене кто-то нарисовал углём контур человеческой фигуры, вытянутой, непропорциональной, с руками, свисающими ниже колен. Рисунок выглядел как детская каракуля, но от него тянуло чем-то тошнотворным, чем-то, что Миллер потом не мог описать словами.
Планировка квартиры оказалась простой. Коридор вёл в гостиную. Слева кухня, справа ванная, а в глубине, за дверным проёмом без двери, спальня. Они начали с гостиной.
Гостиная служила одновременно мастерской. Вдоль стен на полу, на стульях, на продавленном диване громоздились холсты. Десятки холстов. На некоторых красовались вполне обычные городские пейзажи. Мосты, переулки, палаточные лагеря Скид Роу. Другие выглядели абстрактно. Беспорядочные пятна цвета, мазки, потёки. А третьи…
Миллер рассказывал мне потом, что именно при взгляде на эти третьи холсты он впервые почувствовал, как что-то внутри него сместилось. Не страх, нет. Ощущение было ближе к тому, когда стоишь на краю высокого обрыва и заглядываешь вниз. Глаза видели краски на холсте, а мозг отказывался собирать их в единый образ.
На столе у окна лежали конверты, квитанции, просроченные счета. Имя адресата: Луиза М. Фишер.
Хейс осмотрел кухню. Грязная посуда в раковине, покрытая зеленоватой плёнкой плесени. Холодильник гудел натужно, как умирающее животное. На столешнице стояла кружка с окаменевшим чайным пакетиком и крошечный пластиковый зип-пакет с остатками мутных, похожих на колотый лёд кристаллов. Метамфетамин, «лёд», определил Хейс. Он не стал прикасаться к улике, а лишь зафиксировал её взглядом. Для рапорта всё равно придётся вызывать криминалистов с экспресс-тестами. Ванная пустая, зеркало над раковиной треснуло наискось.
Оставалась ещё спальня, которую следовало проверить.
Запах усилился, когда они подошли к проёму. Сладость стала гуще, плотнее, и медная нота проступила отчётливее. Миллер сказал мне потом, что это напоминало запах мясного прилавка, если бы мясо на нём начало тухнуть. Горло перехватило, и он машинально потянул ворот рубашки, как будто это могло помочь.
Хейс вошёл первым. Фонарь в одной руке, пистолет в другой. И остановился. На кровати, на скомканных простынях непонятного цвета, лежала женщина. Миллер увидел её из-за плеча Хейса и сначала подумал, что это манекен, реквизит, чья-то нездоровая шутка. Потому что тело выглядело неправильно. Оно выглядело так, словно его выжали, как мокрую тряпку, вывернули наизнанку и высушили на солнце. Кожа обтягивала кости без всякого намёка на плоть, мышцы, жир, органы. Как пергамент, натянутый на каркас. Запавшие глазницы, разинутый рот, в котором зубы оскалились неестественно длинными из-за того, что дёсны усохли и обнажили корни. Пальцы были скрючены, ногти впились в ткань простыни. Волосы, тёмные, спутанные, раскинулись по подушке. Единственное, кстати, что выглядело нетронутым, живым, словно они продолжали расти после того, как всё остальное прекратило существование.