Лицо. Миллер не мог забыть лицо. Он говорил мне, что мумифицированные останки обычно выглядят как воск, нейтрально, без выражения. Но лицо Луизы Фишер сохранило гримасу. Не страх, не боль, а что-то среднее между экстазом и безумием. Рот раскрыт не в крике, а как будто она пыталась вдохнуть что-то невидимое, впустить в себя. Брови приподняты, морщины на лбу. Она умерла не сопротивляясь.
На прикроватной тумбочке горел ночник с жёлтым абажуром. Тусклый конус света падал на лицо мертвеца, и тени в глазницах шевелились при малейшем движении воздуха.
Хейс опустил пистолет. Миллер слышал, как сержант сглотнул, тяжело и медленно, словно проталкивал через горло кусок стекла. За двадцать один год Хейс видел тела, разорванные очередью из автомата, видел жертв пожаров, обугленные до неузнаваемости, видел трупы бездомных, пролежавшие в канавах неделями. Но это выходило за рамки его опыта.
— Господи, — выдавил единственное слово Хейс.
Миллер отвёл луч фонаря от кровати и направил в угол комнаты. И замер.
В дальнем углу, за массивным платяным шкафом, отодвинутым от стены на пару футов, располагалось нечто. Нечто, чему Миллер в первый момент не смог подобрать названия. Это выглядело как нарост, как опухоль, выросшая из самого здания. Масса высотой по пояс, неправильной формы, слепленная из материала, который при ближайшем рассмотрении оказался органическим. Хитиновые пластины, матовые, цвета кости, перемежались прядями человеческих волос, вплавленных в структуру, как арматура в бетон. Ошмётки ткани, фрагменты картона, мелкие кости, грызунов и птиц, торчали из поверхности, покрытой плёнкой засохшей слизи. Сама слизь поблёскивала в свете фонаря, маслянистая, с перламутровым отливом.
Запах исходил отсюда. Медь, гниющие фрукты и горелый пластик. Миллер почувствовал, как к горлу подкатывает волна тошноты, горячая, неудержимая. Он отвернулся и несколько секунд стоял, упершись рукой в дверной косяк, дыша через рот. Хейс за его спиной молча смотрел на гнездо. Именно это слово пришло в голову обоим. Гнездо. Потому что оно напоминало гнездо, свитое чем-то, что использовало вместо веточек и перьев совсем другой материал.
— Вызывай подкрепление, — произнёс Хейс негромко.
Миллер поднёс рацию к губам и нажал кнопку передачи. Палец соскользнул, потому что рука стала мокрой. Он нажал снова.
— Диспетчер, здесь юнит семь-Адам-тридцать один, мы на Ист-Сикст, дом двенадцать, квартира шесть-Би. Код один-восемь-семь. Обнаружено тело. Нужна группа криминалистов и коронер.
Через пятнадцать минут здание оцепили. Приехали ещё два экипажа, а за ними, фургон криминалистической лаборатории LAPD. Хейс и Миллер вышли на улицу и стояли у машины, не глядя друг на друга. Хейс курил, но сигарета в его пальцах дрожала. Миллер сидел на капоте и просто рассматривал свои ладони.
О'Браян всё ещё находился у стены напротив. Он видел суету, мигалки, людей в форме и понял, что в квартире нашли нечто серьёзное. Мужчина подошёл к Миллеру.
— Что там? — спросил О'Браян. — Вы нашли его? То существо?
Миллер поднял голову. В свете уличного фонаря лицо О'Браяна выглядело серым, каким-то смятым.
— Нет, сэр. Мы нашли женщину. Мёртвую.
О'Браян прижал ладонь ко рту. Постоял так несколько секунд, потом медленно опустил руку.
— Это оно её убило?
— Мы пока ничего не знаем, сэр. Вам нужно будет дать показания детективам. Подождите здесь.
О'Браян кивнул и отступил на прежнее место у стены. Он простоял там ещё два часа, пока детективы из отдела убийств не сняли с него показания. Потом его отпустили.
Через четверо суток Роберт О'Браян скончался.
***
Историю Луизы Фишер собирали по частям, как мозаику, где половина фрагментов потеряна, а оставшиеся не стыкуются друг с другом.
Ей на момент гибели было тридцать два. Родилась и выросла в Кэмдене, штат Нью-Джерси, городе, который несколько раз подряд признавался самым опасным в Соединённых Штатах. Мать работала санитаркой в доме престарелых, а отца Луиза не знала. В детстве она рисовала на всём подряд, на полях учебников, на стенах, на бумажных пакетах из-под продуктов. Учитель в средней школе заметил её способности и помог оформить заявку на стипендию в Школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке. Луиза не прошла, и поэтому подала заявку в Институт искусств в Филадельфии, не прошла снова. Перебралась в Лос-Анджелес в две тысячи одиннадцатом, где снимала койку в общежитии для бездомных, подрабатывала в основном оформителем витрин и писала картины, которые никто не покупал.