Я узнал об этом позже. В тот момент, сидя за своим терминалом в подвале на Саут-Сан-Педро-стрит, я не думал ни о Луизе Фишер, ни о Роберте О'Браяне. Я обрабатывал очередной вызов, очередной код, очередной крик в наушниках. Звонок О'Браяна затерялся в потоке, как камешек на дне реки.
А потом меня попросили приехать на место. Не как диспетчера. Как бывшего патрульного, который двадцать лет работал в этом районе и мог, по мнению детектива Руиса, «помочь с контекстом». Руис занимался делом Фишер, и ему требовался человек, знающий Скид Роу. Я приехал на следующий день после обнаружения тела, пятнадцатого мая, около полудня.
Квартиру ещё не опечатали. Криминалисты сняли отпечатки, собрали образцы, увезли тело. Остались меловые контуры, жёлтая лента и запах, тот самый запах, который впитался в стены и мебель и не хотел уходить.
Я осмотрел гостиную. Руис показал мне холсты, те самые, третьи. Они стояли вдоль стены, прикрытые простынёй, и когда он откинул ткань, я увидел их.
Их набралось штук пятнадцать или около того. Одни маленькие, не больше альбомного листа. Другие, пять на шесть с половиной футов, в самодельных рамах из реек. И на каждом, в центре или на периферии, присутствовало Существо.
Оно не поддавалось описанию в привычных терминах. Я понимаю, как нелепо это звучит, мужчина шестидесяти трёх лет, бывший коп, бывший диспетчер, говорит «не поддавалось описанию». Но это правда. Глаз видел фигуру, вертикальную, антропоморфную, с конечностями, с головой, с чем-то, что можно принять за крылья, сложенные за спиной. Мозг принимал эту информацию и тут же отбрасывал, потому что пропорции существа не складывались в целое. Руки слишком длинные. Или нет, не руки, а нечто, выполняющее функцию рук. Голова слишком вытянутая, уродливая, как если смотреть на изображение через кривое зеркало.
Цвет кожи существа менялся от холста к холсту. На одних оно казалось тёмно-серым, на других отливало металлом, как расплавленный свинец. Глаза, если это глаза, размещались не парно, а россыпью, и каждый светился собственным оттенком белого, от молочного до голубоватого. Хвост, длинный, гибкий, с утолщением на конце, обвивал ноги или исчезал с края холста.
Но самое тяжёлое, так это пейзаж. Фон, на котором существо обитало, представлял собой мир, работающий по иным законам. Гигантские каменные структуры, выраставшие из болотистой почвы, не стояли, а текли, перетекали друг в друга, как будто камень обладал свойствами жидкости. Небо, если это можно назвать небом, клубилось, закручивалось в воронки, и свечение, исходившее из-за облаков, не давало света, а поглощало его, создавая ощущение давления, нависшей массы, готовой обрушиться. У подножия структур текла река, но не вода, а тяжёлый, слоистый поток, который казался жидким металлом, и от него на холсте исходило ощущение холода, хотя холст, разумеется, не мог передавать температуру. Тёмные заросли, переплетённые лианами цвета запёкшейся крови, заполняли нижнюю часть композиции.
Я смотрел на это не больше минуты. Может, полторы. И в какой-то момент мне показалось, что линии на холсте сдвинулись. Не резко, нет, а медленно, на границе периферийного зрения, где глаз ещё ловит движение, но мозг не успевает его зафиксировать. Я моргнул. Линии замерли. Я повернул голову, и в тот момент, когда холст оказался в боковом зрении, движение возобновилось. Лианы шевельнулись. Река качнулась.
Я отвёл взгляд. Руис стоял рядом, скрестив руки на груди.
— Мерзость, правда? — произнёс он.
Я кивнул.
— Криминалисты говорят, краска обычная. Акрил, масло. Ничего особенного.
Краска обычная. Но то, что она изображала, обычным не назовёшь.
Мы пробыли в квартире около получаса. Когда вышли на улицу, я заметил, что у меня идёт кровь из носа. Тонкая, тёмная струйка, стекающая по верхней губе. Я вытер её тыльной стороной ладони и списал на сухой воздух и Санта-Ану. Правда, это повторилось на следующий день. И через день. И потом стало нормой.
***
В последующие недели дело Луизы Фишер тихо увяло. Не закрыто, нет. Официально оно оставалось открытым, числилось в базе данных LAPD как «смерть при невыясненных обстоятельствах». Но никто им не занимался. Детектив Руис получил новое задание, потом ещё одно, а потом и вовсе ушёл на больничный с хроническими мигренями, которые не поддавались лечению. Он вернулся через месяц, отработал ещё полгода и перевёлся в Бейкерсфилд, подальше от Лос-Анджелеса.
Картины исчезли. Просто исчезли. Миллер пытался выяснить, куда их отправили, и наткнулся на стену молчания. В хранилище улик их не числилось. В лабораторию они не поступали. Дневники Луизы тоже пропали. Гнездо, по словам криминалистов, «утилизировали как биологически опасный материал». Образцы слизи и фермента из раны на шее Луизы ушли «в федеральную лабораторию для дальнейшего анализа». Результаты так и не вернулись.