Я продолжал работать. Принимал звонки, заносил коды, передавал на каналы. Но что-то изменилось. Правый глаз начал подёргиваться. Сначала редко, раз или два в день, потом чаще. К осени две тысячи тринадцатого дёргался почти непрерывно, мелкой, изводящей вибрацией, от которой правая половина поля зрения слегка расплывалась. Офтальмолог диагностировал блефароспазм. Невролог назначил МРТ и нашёл «мелкоочаговые изменения в белом веществе правой височной доли», что означало, по его выражению, «микрососудистую дисфункцию». Звучало безобидно, но ощущалось иначе.
Я стал плохо спать. Не бессонница в классическом смысле. Я засыпал нормально, но просыпался в три или четыре утра от ощущения, что кто-то стоит в углу спальни. Не от звука, не от движения, а от давления. Физического давления внимания, направленного на меня из темноты. Я включал свет. Угол был пуст. Я выключал свет и лежал, глядя в потолок, пока за окном не начинало светать.
Иногда, на грани сна и яви, я видел пейзаж. Тот самый. Каменные структуры, текущие, как воск. Небо, скрученное в воронку. Реку из жидкого металла. Лианы цвета запёкшейся крови. Изображение длилось долю секунды, вспышкой, а потом рассеивалось, оставляя во рту привкус меди.
Я посмотрел на те холсты одну минуту. Может, полторы. Этого хватило.
Маркус Хейс уволился из полиции в ноябре две тысячи тринадцатого. Двадцать один год выслуги, полная пенсия. Официальная причина: «состояние здоровья». Я попытался связаться с ним через полгода. Трубку взяла его жена и сообщила, что Маркус не разговаривает. Не отказывается, не молчит из упрямства. Просто перестал говорить. Сидит в кресле у окна и смотрит во двор. А иногда что-то рисует. Она нашла стопку этих рисунков в ящике стола. На каждой, кривыми, детскими штрихами, контур крылатой фигуры.
Дэвид Миллер держался дольше. Он продолжал работать патрульным, но коллеги замечали перемены. Он похудел. Стал нервным, дёрганым. Начал носить тёмные очки даже в помещении, объясняя это светочувствительностью. Один из его напарников рассказал мне, что Миллер на дежурстве несколько раз останавливал машину, выходил на обочину и стоял, глядя в небо, минут по десять. Когда его спрашивали, что он высматривает, он отвечал: «Проверяю».
В феврале две тысячи четырнадцатого он позвонил мне. Голос ровный, спокойный.
— Новак, нам нужно поговорить. Лично. Не по телефону. Знаешь закусочную на углу Фигероа и Авеню-двадцать шесть?
Забегаловка на углу Фигероа и Авеню-двадцать шесть, мексиканская кухня, пластиковые столы, телевизор без звука в углу. Я приехал через час. Миллер уже сидел в дальней кабинке, спиной к стене, лицом ко входу. Привычка копа.
Он сильно сдал. Череп обтягивала кожа, под очками, которые он не снял, угадывались мешки. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не притронулся. На столе лежал манильский конверт, толстый, набитый бумагами.
— Ты тоже видишь? — спросил он вместо приветствия.
Я сел напротив. Официантка принесла мне сок.
— Что именно? — переспросил я, хотя знал ответ.
— Пейзаж. Когда закрываешь глаза. Или перед сном. Камни, которые текут. Небо, которое давит. Реку.
Я промолчал. Это означало «да».
Миллер снял очки. Я увидел его глаза и с трудом заставил себя сидеть спокойно, не дёрнуться. Белки пожелтели, а зрачки, оба зрачка, приобрели неправильную форму. Не круглую, а чуть вытянутую горизонтально. Он заметил мою реакцию.
— Окулист говорит, что это колобома, врождённый дефект, якобы просто раньше не замечали, — произнёс Миллер с горькой усмешкой. — Но я знаю, что у меня раньше зрачки нормальные были. Я в армии медкомиссию проходил, всё проверяли. Это после той квартиры.
Он подвинул конверт через стол.
— Это копии. Мой приятель работает аналитиком в местном отделении ФБР. Я попросил его пробить дело Фишер по федеральным базам. Оно там числится, Новак. Только не как убийство. Как «инцидент с высоким уровнем угрозы», что бы это ни значило. Федералы забрали улики. Картины, дневники, образцы, гнездо. Всё.
Я протянул руку к конверту. Миллер накрыл его ладонью.