Дверь не открывали. Почтальон Василий покрутил ручку, поерзал, потом нагнулся к замочной скважине.
«Черт, там темно. И воняет… как погребом».
В его голове, обычной, человеческой, промелькнули простые мысли: «Может, сдохли. Надо участкового вызвать. Хотя, черт его знает, там в городе этот вирус еще…» Он выпрямился и потянулся к карману за телефоном.
В этот момент Старушка проявила инициативу. Она не стала показываться. Она просто выпустила запах. Тот самый, первый, что встретил Катю с семьей — грибной, сладковатый, с нотками разложения и домашнего уюта. Но теперь он был в тысячу раз сильнее, концентрированный, как духи.
Запах волной накатил на Василия через щели в раме. Он ахнул, не от отвращения, а от неожиданности. И… втянул носом. Пахло сильно. Пахло знакомо? Нет. Но в этом запахе была глубокая, древняя убедительность. Запах плодородной земли, в которую так хочется лечь и уснуть.
Василий пошатнулся. Мысли о участковом расплылись. Ему вдруг ужасно захотелось пить. А в доме, наверное, есть колодец. Или скважина. Надо попросить воды. Хозяева поймут. Все люди, в конце концов.
Он толкнул дверь. Дерево с хлюпающим, податливым звуком расступилось. Не потому, что сломалось. Потому что впустило.
Темнота внутри была не слепой. Она была бархатной, живой, обволакивающей. Василий сделал шаг.
«Кто тут? Воды можно попить?»
В ответ зашелестели обои. Прямо перед его лицом на стене расцвел светящийся узор — синевато-бледный, как гнилушка в ночи. Это был план. План дома. И на нем пульсировала яркая точка — там, где он стоял. И тянулась линия, как маршрут, в глубь дома, к большой комнате.
Он не испугался. Страх был съеден запахом и этой гипнотической красотой. Он пошел на свет, глухо шлепая по мшистому ковру, который цеплялся за его ботинки.
В гостиной его ждали. Марусия указала костяным пальцем на середину комнаты, под свисающий Плод. Василий поднял голову.
«Что это у вас? Дизайн такой?» — пробормотал он.
И тут из потолка, прямо над ним, раскрылось лицо Сергея. Вернее, подобие лица, слепленное из сырой штукатурки, трухи и темных ягод плесени. Оно улыбнулось безгубым ртом.
«Отдохни, — просквозило в голове Василия мириадами крошечных голосков. — Ты устал. Останься. Стань частью. Стань почвой».
Василий хотел закричать, но из его горла вырвался лишь хриплый выдох. Мох с пола рванулся вверх, обвивая его ноги, как зеленые щупальца. Он рухнул на колени. Из стен протянулись тонкие, белые корни-ризоиды. Они ласково коснулись его висков, ушей, уголков рта.
Катя наблюдала. Через вибрацию пола она чувствовала, как бьется его человеческое сердце — часто-часто, как у попавшей в силок птицы. Потом ритм начал замедляться. Глаза Василия закатились, но не от ужаса, а от накрывающей его волны неестественного, органического покоя. Корни входили в него, а из него тянулись тонкие нити — его жизненная сила, его воспоминания, его «я» — к Плоду. Плод затрепетал, насыщаясь, и стал чуть больше, чуть плотнее.
Процесс занял недолго. Вскоре на полу осталась лишь груда формы: пухлая куртка, сапоги, пустая кожаная сумка с письмами. И новое, красивое пятно влажного, темного мха, из которого уже пробивались первые, нежные шляпки бледных грибочков. Василий стал удобрением. Топливом для роста.
Гнездо насытилось. На время. Сергей с удовлетворением отступил в стены. Маруся прильнула к Плоду, слушая его мерное, мощное биение — теперь оно стало чаще. Старушка в углу зашуршала, одобрительно кивая своей головой из грибов.
Катя же, бывшая Катя, последняя искра которой тлела в сердцевине половой доски, ощутила нечто новое. Не жалость. Не триумф. Это было предвкушение. Потому что Плод созрел. Он был готов к путешествию.
Той же ночью, когда луна скрылась за тучами, кокон в гостиной лопнул. Не с грохотом, а с тихим, нежным хлюпающим звуком. Из него выпали сотни, тысячи мельчайших, невесомых семян-спор, каждое — с крошечным, спящим сознанием Гнезда внутри. Они были похожи на серебристую пыль, на пепел.
Их подхватил ветер, который всегда дул со стороны леса. Ветер, который был теперь союзником. Он понес их над спящей деревней, к темным окнам, к вентиляционным решеткам, к приоткрытым форточкам дач.
Семена искали новую почву. Уставшую, одинокую, жаждущую покоя. Им нужны были новые Кати, новые Сергеи, новые Василии. Чтобы пустить корни. Чтобы продолжить тихий, мшистый, вечный рост.
А в доме, ставшем колыбелью и могилой, воцарилось глубокое, сытое спокойствие. В углу, на месте бывшей Кати, теперь рос красивый, крупный гриб с шляпкой, напоминающей застывшее лицо с закрытыми глазами. Он был твердым, прочным и совершенно счастливым. Он ждал новых гостей. И знал — они обязательно придут. Конец.