Егор съязвит: «Поздравлять, что ли? Теперь он заживёт семейной жизнью?»
Павлуша, наша высказанная вслух мораль, схватится за голову: «Какой хоккей? Что ты наделал? Женился на дочери кого? Какого директора? Как? Как это возможно?»
– Возможно.
– И о чём вы разговариваете? Вы же разговариваете?
– Да. Обычно я рассказываю ей в подробностях, как убивал её отца, как наносил удары, пока лицевая кость не треснула и по асфальту брызгами не начали разлетаться куски мозга. Я обязан рассказать, пока не забылось, не растворилось, как сахар в кружке кофе, выпитой мной за завтраком. Ещё я пытаюсь описать ей то чувство, которое испытывал при этом: в какой-то момент к жгучей, нестерпимой ярости, остервенелой жестокости, застилающей глаза, вдруг добавляется новый едва различимый оттенок, сменяющий неожиданно содержание моего порыва. Я зову этот штрих «доблестью». Доблесть питала, преисполняла меня, она была тем непостижимым мостом, при помощи которого призвание и свет сходили на меня. Я рассказываю сотый раз подряд. Заканчиваю и начинаю сначала с новыми подробностями, расширяю рамки: что было до, что было после того, как я проломил ему череп в честном поединке. И что это значит с точки зрения символизма: он сжёг фирму, теперь нас ищут, началось всё 28 или 23 марта с того, что я лежал на столе у палеонтолога… и что это значит с точки зрения символизма. Это ведь тоже должно что-то значить, с чем-то быть целесообразным? Ладно, сдаюсь. Давай сделаем это понарошку? Я открою тебе секрет. Мы не будем убивать его на самом деле, всерьёз. Мы будем притворяться, будто убиваем. Это такая игра.
– Я поняла.
– От начала и до конца. Я тебе скажу кое-что по секрету, этого не было в действительности, от тебя же требуется лишь мне поверить, будто так оно и есть. Готова?
– Да.
– Только не пугайся, что бы ни случилось, помни о шутке. Возможно, ты захочешь остановиться, тебе будет больно, но придётся продолжить…
– Поняла!
– В тот самый момент я осознал: вот оно – моё предназначение, моя сверхзадача, лицезреть ошмётки человечности на грязном асфальте в порту. Я ведь не испытывал никакой личной ненависти по отношению к твоему отцу, даже несмотря на то, что он то и дело сбивал меня с мысли… И знаешь, что я почувствовал в следующий момент? Знаешь?.. – Я подтянул Лизино ухо к своим губам. – В следующий момент я испытал переполняющее меня чувство брезгливости. Не из-за того, что был с ног до головы покрыт мозгами, нет, это мне было совершенно безразлично. Оно кипело вот тут, в груди, оно рвалось наружу…
– Продолжай! – пролепетала она, позволяя моей руке свободно направлять её руку. Её дурацкие вьющиеся от корней волосы (за окном шёл почти что тропический дождь) так и норовили залезть в нос. Из-за этого без остановки хотелось чихать, но я отважно сдерживался. – Спаси меня, спаси меня, я тебя умоляю. Ты обещал спасти меня. Спаси меня, прошу тебя. Если ты можешь меня слышать. Спаси. Ты должен, это твой долг – спасти нас всех.
– Теперь мне кажется, что моя судьба висит невидимой дымкой где-то здесь, чуть ниже подбородка, вот-вот – и я укушу её за хвост. Но момент всегда меня опережает, я стискиваю зубы до хруста, вспоминая, как много глаз собственноручно выдавил, как многих людей пробудил ото сна, и это рождает во мне почти что детскую радость. Затем ненадолго, всего на мгновение, меня пропитывает невероятное отчуждение, плюс ещё что-то похожее на телесное возбуждение. Я назвал это состояние – серый шум. Нет ничего высшего, светлого, есть только прослойка из разного рода материй, скверно закрученных в извилины, которые только и ждут, что «очищения». И вот я аккуратно, буквально двумя пальчиками, достаю из нагрудного кармана сложенный шёлковый платок и начинаю тщательно вышкрябывать песок и камушки из разбитого черепа… «Работа в моём кондоминиуме продвигается слишком медленно», – заметил я после небольшой паузы, подумав, что, может, получится обернуть эту неловкую ситуацию с выгодой для себя.
– Исправим! Я лично буду работать, день и ночь! Кое-что я умею, в своё время надо было мне не обманывать себя и подаваться в плотники. Ты думаешь, та история с форточкой закончилась вот так вот? Ты думаешь, я удовлетворюсь приточкой? Не-е-ет! Я сделал окно своими руками, и видит Бог, оно сгодится, – ударил себя в грудь директор и, чтобы доказать, что это не пустой пьяный трёп, незамедлительно перешёл от слов к делу.
Покачиваясь, он отправился к месту проведения работ; за дверью раздалось лязганье инструментов. А я так и остался сидеть здесь, опершись на стекло и жалея о том, что высказал недовольство вслух.