— Тогда это точно не автобиографический случай, — вставил Геалах, — Я уже не волнуюсь.
— Он был женат. Жена была моложе его на несколько лет. Они любили друг друга. Мне кажется, по-настоящему. Я редко у них бывал, но всякий раз, когда заходил, видел, как он смотрел на нее. А она — на него.
Голосу Месчината по своей мелодичности было далеко до Тай-йина, но в нем была своя внутренняя красота, точно словами он сплетал какой-то сложный, лишенный симметрии, узор, от созерцания которого было сложно оторваться. Даже шумный Геалах, явно готовившийся отпустить очередную остроту, вдруг примолк.
— Он убивал Гнильцов, это была его работа. Он убивал их много. Так много, что сам давно потерял счет. В его действиях не было ненависти. Он не ненавидел их, просто они были частью чужой жизни, которую он должен был истреблять. У него был хороший нюх и твердая рука. Он чувствовал себя лимфоцитом, который борется против заразы, уничтожая ее по крохам. И находил в этом удовольствие.
Месчината говорил мягко, его голос убаюкивал. И это контрастировало с его мертвым лицом, которое, казалось, было холодным и твердым на ощупь. Рассеянно слушая его, Маан думал о том, каким образом этот человек мог оказаться на службе Контроля — и в его, Маана, отделе.
— Он работал допоздна, его социальный класс был не очень высок. Ниже, чем у любого из нас. Поэтому ему приходилось работать по двенадцать часов в день чтобы хватало на рагу из водорослей и белковый кисель. Но когда бы он ни пришел домой, его встречала та, которую он любил. Она улыбалась ему, и он был готов жрать водоросли до конца своих дней. Иногда говорят, что мужчина и женщина созданы друг для друга. Это банальность, но именно она приходила мне на ум всегда, когда я их видел. Прекрасная пара.
Маан понял, что будет дальше, хоть никогда и не слышал этого рассказа. И от неприятной догадки под языком распространился неприятный привкус с запахом железа и джина.
— Он не сразу это почувствовал. Сперва ему казалось, что все это морок. Каждый день на работе ему приходилось видеть разные вещи. Он подумал, что просто его нюх дезориентирован. Так иногда бывает с каждым из нас. Любой инспектор рано или поздно начинает сомневаться, что из ощущаемого им реально, а что нет. Момент сомнения. Да, ему стал мерещиться запах. Запах Гнили. Не на службе, где он давно стал привычен, а дома. Он приходил и, стоило только шагнуть за порог, ему казалось, что он вновь чувствует его. Запах был очень слаб, едва ощутим. Не каждый инспектор бы ощутил его, но он, мой приятель, всегда привык полагаться на свои чувства. Ему стало страшно. Если раньше он с нетерпением ждал того момента, когда окажется дома, теперь это начало его пугать. Его сослуживцы стали замечать, что он стал постоянно напряжен. А он просто боялся. Он, считавший себя лимфоцитом в борьбе со скверной, не боявшийся даже тогда, когда смерть заглядывала в лицо — он узнал ужас. Может, впервые в жизни.
Геалах плеснул в свой стакан джина, бросив взгляд на Маана, налил и ему. Выпили молча. В этот раз жидкость показалась еще более отвратительной. Маану пришлось сделать усилие чтобы удержать ее в себе. Тотчас отозвалась печень. Глубоко под ребрами тревожно заныло, заворочалось, задвигалось. Хорошо, что в «Атриуме» было достаточно темно, Маан подумал о том, что наверняка в этот момент побледнел. Ладонь правой руки пришлось под столом прижать к боку. Это не принесло облегчения, но Маан машинально, легкими движениями пальцев, стал массировать ноющее место.
Это ничего. Знакомо. Пройдет.
— Он стал следить за ней. Нет, не следить. Он боялся даже признаться самому себе в своих подозрениях. Он просто стал смотреть. Она замечала его нервозность, его приступы паники, но считала их следствием его работы. Даже предлагала ему покинуть службу. Она не понимала этого. Инспектор не может оставить Контроль, потому что он его часть. Его клетка. Его лимфоцит, способный существовать в одном и только в одном организме. И знающий только одну работу. Сперва ему показалось, что она не изменилась, и несколько дней его сердце звенело, испытывая осторожную радость. Она вела себя как обычно, хотя и замечала его непривычную скованность. У нее не было никаких признаков. Он знал все признаки Гнили наизусть, любой из них, ведь многие годы его работой было находить их в других людях. Он был специалистом по Гнили. По ее искоренению. Он обследовал ее, осторожно, незаметно, против воли испытывая отвращение к тому телу, которое когда-то любил. Когда она прикасалась к нему, он вздрагивал. Страх ел его изнутри, ел живьем. Как запертый в грудной клетке паразит. И он ничего не мог с этим поделать.
Слова Месчината действовали на всех, и Маан вновь вспомнил танцующую змею с картинки. Лица присутствующих потемнели, глаза сделались невыразительными. Наверно, каждый сейчас думал о чем-то своем, а мерный поток слов Месчината лишь направлял их мысли в общем направлении. Маан подумал, не прервать ли его? Возможно, уже через несколько часов им предстоит брать «гнездо», не дело идти ребятам в таком настроении. Но прервать сил не было, непроизнесенные слова замерли на языке, сделались тяжелыми, неуправляемыми.
— Он уже почти убедился в том, что нюх его подводит. Что все это — следствие разыгравшихся нервов, утомленных работой. Ведь не было никаких признаков. Она заметила, что ему полегчало, он вновь стал похож на человека, которого она любила. Он уже был готов посмеяться над своими страхами, такими глупыми и безосновательными. Но потом но случайно нашел его. Вы знаете, о чем я. Оно всегда начинается одинаково. Каждый раз. Он нашел его случайно, сам того не желая — на ее стопе. Просто небольшое пятно. Размером с монету, темное, как свежий синяк.
— Бога ради, обязательно это рассказывать? — Мвези раздраженно оттолкнул от себя бокал, — Не хочу это слушать!
— Почему? — Месчината не удивился и не обиделся.
— Это дерьмо, вот почему! Каждый раз, когда ты что-то рассказываешь, меня наизнанку выворачивает. Неужели нельзя хоть раз…
Вошел Лалин. Видимо, он успел вздремнуть час, потому что выглядел не таким сонным, как на службе. На его молодом, не знающем морщин, лице сияла улыбка. Отчаянно стараясь выглядеть старше своих лет, он часто пытался придать ему выражение суровой решительности, копируя своих старших сослуживцев, но тщетно — не улыбаться он не мог. Слишком много жизнелюбия и свежих молодых сил было заключено в его невысоком теле.
— Вот и я! Ждали, нет? Ну, отлично… Вымотался как собака, господа. Кто заведует джином? Попрошу! А что вы такие мрачные?
Лалину было немногим больше двадцати, но он имел тридцать шестой класс — отличный результат для такого возраста. Поговаривали, что он один из самых перспективных служащих, и Маан склонен был с этим согласиться. Как и других ребят, Лалина он выбирал сам, и до сих пор не помнил ни одного случая, когда пожалел бы об этом решении. Конечно, он был молод, но с лихвой заменял отсутствие опыта хорошим чутьем, покладистостью и умением трезво оценивать ситуацию, насколько паршивой бы она ни выглядела. Несколько раз это сослужило ему хорошую службу.
— Месчината рассказывает историю, — проворчал Хольд, тоже явно не пребывавший в восторге от услышанного, — Но, кажется, он уже закончил.
— Это не конец, — невозмутимо отозвался Месчината.
— Да? Ну и я послушаю! — Лалин сам налил себе джина и развалился в свободном кресле, — На чем остановились?
Геалах бросил взгляд на Маана, тот лишь пожал плечами. И Месчината продолжил.
— После того, как он нашел пятно, он пытался заставить себя поверить в то, что это ошибка. Хотя и знал, что Гниль не ведает ошибок. Это был поцелуй Гнили, предвещавший скорый кошмар. И он ничего не мог с этим сделать. День за днем он с отчаяньем приговоренного пытался убедить себя в том, что ошибается, но как можно убедить, если его глаза и его чутье говорили об обратном? Она больше не была человеком, но ее человеческая оболочка, еще не понявшая всего ужаса произошедшего, оставалась рядом с ним. Встречала его со службы. Целовала, ложась спать. Спрашивала, почему он мучается бессонницей и потерял аппетит. И он смотрел в ее глаза, которые уже не принадлежали ей. И не мог ничего сделать. Он должен был сдать ее. В лабораторию, ребятам Мунна в белых комбинезонах. Или убить собственноручно. Он сотни раз делал и то и другое. Как и мы все, он считал себя инструментом Контроля. Но иногда даже самый надежный инструмент бессилен. Он не мог этого сделать и скорее бы отгрыз себе обе руки, чем что-то предпринял. Он просто оставался рядом и смотрел. Бессильный, сам полумертвый, опустошенный. А она менялась. Сперва пятно увеличилось, но не очень сильно, она его даже не замечала. Первая стадия, самая быстрая… У нее понемногу стали выпадать волосы. Она мыла их по три раза в день и жаловалась на водопроводную воду. Глаза ее изменили цвет, с зеленых на карие. Но, кажется, она не заметила и этого. Он наблюдал за ней, с тревогой, с отчаяньем. И пытался найти в себе силы. Когда она спала, он доставал пистолет и прикладывал к ее виску. Уговаривал себя сделать небольшое движение — чтобы избавить их обоих от мук. Потом вновь ставил пистолет на предохранитель. Ему казалось, что он сходит с ума. Возможно, так оно и было на самом деле.