Иногда, когда боль стихала, что случалось не очень часто, он даже ощущал подъем сил. Он пытался делать зарядку чтобы расшевелить закоченевшее в неподвижности тело, но хватало его ненадолго. Любое лишнее движение вызывало боль в руке, которая могла не успокаиваться несколько часов. И он малодушно бросил даже эти попытки. Боль — плохой дипломат, она не идет на компромиссы, не знает жалости, не способна проявлять милость. Она просто есть, и она распоряжается телом так, как ей вздумается. Боль — враг, которого невозможно победить, его можно лишь пытаться лицемерно игнорировать, но и на это сил редко хватает.
Иногда Маан, собрав всю волю в кулак, пытался что-то изменить. Он вставал вместе с Кло, старался шутить, до крови закусывая губы, с фальшивым воодушевлением ел завтрак. Пытался вести себя так, словно ничего не переменилось, и его тело, как и дух, по-прежнему под полным контролем. Но боль умела ломать даже самых стойких упрямцев. Стоило Кло и Бесс перешагнуть порог — его мучительно рвало, скручивая пополам, на глазах выступали едкие слезы, а боль в покалеченной руке вызывала такие спазмы, что Маан в беззвучной молитве скорчивался на полу. И он сдавался, возвращался к своему прежнему состоянию, бездвижному, наполненному муторным ожиданием чего-то и слепой, пирующей в его теле, болью.
Кло и Бесс все замечали, он понимал это по их глазам, по неестественной бодрости речи и случайным оговоркам. Никто из них не обмолвился даже словом о его здоровье, но по их изменившемуся поведению Маан пришел к выводу, что его попытки скрыть истинное положение дел, пошли прахом. Отныне к нему относились как к беспомощному инвалиду, вместе с тем тщательно маскируя это обычной доброжелательностью. Бесс поправляла ему подушки на диване и накидывала одеяло, когда он мерз, Кло предупредительно подвигала поближе тапки чтобы ему не требовалось совершать лишний шаг. Они делали это настолько невинно и естественно, что у Маана не было повода рассердиться. Как будто они просто оказывали ему пустячную услугу, а вовсе не ухаживали за полу-парализованным больным.
— Я могу и сам дотянуться, — однажды сказал Маан недовольным тоном, когда Кло подала ему тарелку с овощным рагу, стоящую на другом конце стола.
Она не обиделась.
— Не сердись, милый. Как только поправишься, я и рукой не пошевелю чтоб тебе помочь, обещаю, а пока тебе есть чем заняться.
Для них он был все еще больным, медленно, но неуклонно идущим на поправку. Наверно, они и мысли не могли допустить, что «поправиться» ему, возможно, уже не суждено. И мысль о том, что рано или поздно они все поймут, и смутное опасение превратится в уверенность, иногда была неприятней не прекращающейся боли. Конечно, рано или поздно они все поймут, Маан знал это, и все же надеялся оттянуть этот момент как можно дальше. Наверно, они привыкнут к этому, как любому человеку свойственно привыкать к перемене обстановки. Привыкнут к тому, что вместо отца и мужа, сильного, готового в любой момент помочь, защитить, утешить, у них теперь на иждивении что-то среднее между домашним животным и престарелым инвалидом. Что-то, что уже никогда и никому не сможет помочь и, напротив, само будет требовать постоянной заботы. Наверно, они быстро научатся одевать его, усаживать на инвалидное кресло, обтирать гигиеническими салфетками и массировать спину чтобы не было пролежней. Они добровольно станут медсестрами и сиделками при нем, с каждым днем становящемся все более и более далеким от них — от них и от всего окружающего мира. Это будет их жертва, которая наложит отпечаток на всю их жизнь и которую он не может не принять.
Лишь однажды в его монотонной, потерявшей цвет, жизни, случилась перемена. Он как обычно ковырялся в своей тарелке за ужином, вполуха слушая какой-то старый теле-спектакль, когда неожиданно услышал посторонний звук, не являвшийся частью его теперешней жизни. Он знал все звуки, которые окружали его — и гудение гигиенического блока, очищавшего воду, и приглушенный, похожий на ленивый ветер, гул кондиционера, и многие другие, которыми он был теперь окружен, однако этого звука — рокочущего, отдаленного, низкого — он не помнил. Звук был знакомый, но память его теперь подчинялась с куда меньшей охотой, и прошло добрых полминуты, прежде чем он вспомнил — именно такой звук издавал мотор легкой двухместной «Кайры» на малых оборотах.
Маан встрепенулся. Звук, относившийся к другой, предыдущей, его жизни, разбудил его, оглушив словно выстрел. Кло, заметив его реакцию, улыбнулась:
— Это Геалах. Я хотела сделать тебе сюрприз.
— Гэйн? Решил меня навестить?
— Да, он собирался заглянуть на ужин и, конечно, все равно опоздал.
— Это похоже на него.
— Он хотел заехать еще несколько дней назад, но я подумала, что тебе нужен хороший отдых, Джат.
— Он бы мне ничуть не помешал и ранее.
— Тебе нужен покой, а Гэйн Геалах и покой — вещи несовместимые, — Кло встала чтобы отпереть дверь, и вовремя — как раз раздался тонкий писк звонка.
Геалах вошел и одним своим присутствием заставил измениться весь дом. Высокий, немного сутулящийся, в сыром отяжелевшем плаще, издающем беспокойный запах, напоминающий о ночных улицах, но по-обычному безмятежный, ухмыляющийся в усы, с озорными сполохами в прищуренных глазах. С его приходом комната сразу перестала напоминать госпитальную палату и Маан поймал себя на том, что едва рефлекторно не вскочил на ноги.
— Здравствуй, Кло. Привет, Бесс. Где тут больной?
— Стоит в дверях, — в тон ему отозвался Маан, — Заходи скорее, снаружи прохладно.
— Ах ты лентяй, — глаза Геалаха сверкнули, — Вот он где. Мы с ребятами вкалываем за троих, а он, значит, устроился как в санаторий! Небось, еще и с ложечки кормят, а? Ну ты, конечно, это хорошо придумал… Как бы и мне так?
— Моя помощь к твоим услугам. Но сперва может быть немного больно.
— Ну уж спасибо, — Геалах наконец снял плащ и повесил в герметичный стенной шкаф, который тотчас негромко загудел, обрабатывая мокрую ткань потоками горячего воздуха. Под плащом на Геалахе был привычный серый костюм, в котором он обычно приходил на службу, и это было частичкой другого мира, который вовсе не пропал, как казалось Маану, это он сам выпал из него. С правой стороны пиджак Геалаха немного оттопыривался, эта привычная деталь тоже бросилась Маану в глаза. Он почувствовал себя еще боле жалким, чем обычно — одетый в потертый домашний халат, скрывавший сложенную на груди правую руку, не способный даже самостоятельно подняться на ноги, сейчас он, должно быть, являл собой не самый приглядный контраст с Геалахом.
Но тот словно бы ничего не заметил — потрепал по голове Бесс и сел за стол, на то место, которое обычно занимал, когда появлялся в гостях.
— Что на ужин? — спросил он деловито.
— Овощное рагу, — сказала Кло, наполняя его тарелку, — А еще соевые битки и дрожжевой кекс с корицей.
— Ого. Если бы меня так откармливали каждый день, я бы составил компанию Маану! Сам-то, знаешь, иногда за весь день поесть толком не успеваю. В лучшем случае кину в рот рулет из ламинарии, видеть его уже не могу…
— Неудивительно, у тебя, наверно, только на табак и топливо для автомобиля уходит половина недельных социальных очков.
— Максимум треть, — возразил Геалах, принимаясь за еду, — Я всегда говорил, жизнь нужно наполнять тем, что приносит удовольствие, иначе пустота натянет всякой дряни… Отличное рагу, Кло, завидую твоему мужу.
— Можете взять и мою порцию! — сказала Бесс, поджав губы.
Кло метнула в нее сердитый взгляд, но Геалах лишь рассмеялся:
— Не любишь овощей, малышка?
За «малышку» Маан получил бы два или три дня показного презрения и молчаливого бойкота, но на Геалаха это не распространялось, ему прощались многие вещи из тех, которые для него самого считались недопустимыми.
— Там из овощей только спаржа и сельдерей! А остальное все водоросли и белковый концентрат.
Маан и сам не любил «овощное рагу», но знал, сколько времени ушло у Кло чтобы измельчить все составляющие и подобрать специи, способные заглушить вездесущий кисловатый запах концентратов.