Делать аборт не стану. На протяжении всей жизни я одна. В садик я ходила без сопровождения взрослых. Иногда запутывалась в городе. В школе не было друзей. А если и были, то сразу от меня отстранялись, будто я не входила в их круг общения. А сейчас во мне растёт новая жизнь. Значит, я буду не одна впервые за долгое время.
Вечером того дня я приобрела авиабилеты, и на следующий день мой путь лежал в Лондон. Я обосновалась в доме на возвышенности, унаследованном от бабушки по материнской линии. Официальное трудоустройство было затруднено из-за моего состояния и отсутствия образования. Поэтому приходилось совмещать обязанности грузчика и официантки в течение одного дня. Я скрывала трудности от родных, но однажды знакомая моей матери, увидев меня, сообщила ей о моей работе грузчиком в положении. Живот ещё не был большим, но окружающие догадывались о моём ожидании ребёнка.
После звонка этой знакомой мать начала финансово помогать. Я прекратила работу грузчиком. Кроме того, у меня был доход от кафе, где я работала официанткой. Начало новой жизни в Лондоне представлялось мне совсем иначе. Вдобавок к финансовым проблемам, беременность протекала тяжело. Я чувствовала постоянное недомогание, аппетит отсутствовал, мучили боли в животе, но я продолжала работать. А как иначе? Если я не буду работать, кто обеспечит меня жильём, едой и одеждой? Никто. Я пережила моменты, когда не было ни еды, ни воды, ни электричества.
Так шли дни, и однажды, на работе, я почувствовала острую боль в животе. Стало ясно, что начались преждевременные роды. Посетители, которых я обслуживала, вызвали скорую помощь. Пока она ехала, меня пытались отвлечь, но безуспешно. Я была поглощена болью. Прибывшая скорая доставила меня в роддом.
В роддоме всё закружилось вихрем. Врачи, медсёстры, аппаратура. Боль была настолько сильной, что казалось, я умираю. И посреди этого хаоса – одиночество. Рядом не было никого, кто бы поддержал. Я была одна. Совсем одна.
Когда всё закончилось, мне показали малышку. Моя дочь. Боль отступила, и всё пережитое стало воспоминанием. Дочка была такой крошечной, беспомощной и недоношенной, что по щекам потекли слезы. Слова врачей об инкубаторе и реанимации почти не доходили до меня. Я смотрела на этот комочек счастья и понимала, что теперь я не одна.
Дочку увезли в непонятное для меня направление. Холодные, бездушные стены больницы давили на меня, пока я лежала одна. Мои родители позвонили только один раз за всё время, пока я нахожусь в больнице. Спросили, как всё прошло, и на этом их участие закончилось.
Дни тянулись мучительно медленно. Я приходила к своей девочке в реанимацию каждый день. Смотрела сквозь стекло на её крошечное тельце, опутанное трубками и проводами. Разговаривала с ней, шептала слова любви, хоть и не знала, слышит ли она меня. Сердце разрывалось от боли и страха.
И вот, наконец, день, когда врач сказал:
- Она готова. Можете забирать её домой.
Эти слова бились эхом о палату. Домой… Наконец моя Шелли будет в прекрасном и уютном домике. Когда я взяла её на руки, такую хрупкую и невесомую, я чувствовала, как дрожит всё: руки, сердце и душа. Глазки, ещё не привыкшие к свету, слабо приоткрылись, и мне показалось, что она улыбнулась.
Глава 24. Тьма материнской души.
Наступили невыносимые дни. Шелли беспрестанно рыдала, а я не понимала, чего она хочет. Я разрывалась, одновременно убаюкивая дочь, кормя её, занимаясь домом и работой. Родители внезапно прекратили посылать деньги и стали ещё более отчужденными. Я сама звонила им, надеясь услышать слова любви и поддержки, но тщетно.
– Извини, я очень занята. Много работы. Перезвоню позже, – неизменно отвечала мама, когда я ей звонила.
– Сейчас не могу. Скоро начнется матч. Перезвоню, – говорил отец и тут же бросал трубку.
Но никто из них так и не перезванивал. Мы отдалились друг от друга, и даже с рождением дочери я чувствовала себя совершенно одинокой. Мне не у кого было спросить совета по воспитанию Шелли, никто не мог подсказать, как правильно держать ребенка и как кормить. К счастью, были книги, благодаря которым я училась быть хорошей матерью.
Однако вскоре любовь сменилась ненавистью к дочери. Поначалу Шелли казалась похожей на меня, или, может быть, мне просто так хотелось думать. Но потом я начала видеть в ней лицо Алана, и меня охватывало желание задушить собственного ребенка.