— Динька? — голос её был хриплым со сна, испуганным. — Что ты, сынок? Ночь же…
Он замер, но потом заговорил тихо и ласково, как говорил бы с ребёнком, утешая его:
— Мамочка, не бойся. Я просто хочу узнать. Всю жизнь отец говорил, что в сердцах у нас есть гниль. Что именно она делает нас слабыми, никчёмными. Я должен проверить. Я должен помочь тебе, пока мы не сошли с ума!
— Динька, — мать села на кровати, выставив перед собой дрожащие руки. — Сынок, ты не должен слушать его. В людях нет никакой гнили. Это всё его слова, его жестокость. Что поделаешь? Характер… А ты добрый, я знаю. Ты просто устал, тебе тяжело. Иди, милый, ложись спать, прошу тебя…
— Нет, мама, — он покачал головой. Голос его звучал спокойно и уверенно, словно он объяснял что-то простое и очевидное. — Я давно уже не могу спать. Каждую ночь я слышу, как сердце бьётся у меня в груди. Но я знаю — оно не моё, а чужое. Оно стучит в стенах, в подвале, в моей голове. Оно хочет, чтобы я посмотрел. Если я не посмотрю — я никогда не узнаю, правда ли я гнилой.
— Господи, — прошептала мать, слёзы блеснули на её лице. — Что же он сделал с тобой…
— Он дал мне подсказку, — спокойно сказал Денис. — Теперь я знаю, как исправить нашу жизнь. Просто надо немного потерпеть. Хорошо, мам? Или скажи, что я не прав, и я уйду. Денис шептал, судорожно цепляясь за последнюю возможность отступить. Мать качала головой, повторяя его имя, и от этого мягкого, беззащитного «Динька» в нём что-то оборвалось. Чужой удар сердца — глухой, настойчивый — отозвался из стен и всё заглушил. Руки перестали ему принадлежать.
Её крик, короткий и слабый, быстро перешёл в стон и стих.
Тело Денис спрятал в подвале. Ночь была долгой. Он смотрел на свои окровавленные руки, и внутри зарождалась надежда.
«Я не нашёл у неё ничего. Никакой гнили. Только плоть. Значит, дело не в маме. Может быть, гнильца у отца? Может быть, в нём всё дело? Да, у него точно есть. Это же он всегда говорил про неё. Наверное, он знал, что эта дрянь в нём самом, но не хотел признавать». Теперь в голове поселилась лишь эта мысль. Денис не мог больше ни о чём думать. Он дрожал от нетерпения и ожидания свободы.
Два дня Денис ходил по дому, не замечая времени. Он курил на крыльце, смотрел на пустую улицу и думал о том, что, наверное, подвал не сможет долго скрывать его тайну. Отец, вернувшись утром и не увидев мать, поначалу взбесился, но Денис вяло и сбивчиво пояснил ему, что та ушла проведать расхворавшуюся тётку. Послонявшись по дому, отец завалился спать. Денис сидел в соседней комнате, слушал его храп и представлял, как сердце внутри груди отца бьётся гулко и хрипло, едва справляясь с гнильцой.
«Там эта зараза, точно — там. Я чувствую её. О, боже, страшно-то как! Но я должен спасти отца, пока он совсем не пропал». Денис несколько раз заглядывал в комнату, но видя храпящего на кровати бугая, робко отступал, ругая себя за слабость.
Вечером, когда отец собирался на работу, между ними завязался долгий разговор.
— Эй, — сказал отец, брезгливо морщась, — я вижу, ты совсем опустился. Глаза пустые, руки дрожат. Так не живут. Я ведь твердил тебе всю жизнь: если в сердце есть гнильца — всё рухнет. И смотри, так и вышло. Ты потерял всё. Жену, дом, будущее. Потому что изнутри ты прогнил уж давно.
Денис слушал его и чувствовал, как внутри растёт что-то горячее, раздувается, душит, подползая к горлу.
— Отец, — ответил он тихо, — а может, это у тебя в сердце гниль? Может, ты всю жизнь видишь только её, потому что сам ею пропитан?
Отец замер, резко повернулся к сыну, страшно выпучив глаза.
— Что ты сказал?
— Ты всегда бил мать, кричал на неё, унижал. Ты считал, что держишь семью, а на самом деле разрушал её каждый день. Может, это и есть гниль? Твоё собственное проклятие?
На лице отца красными пятнами проступила ярость.
— Заткнись! Ты ещё смеешь меня судить? Ты — никчёмный, слабый, пустой. Я всю жизнь кормил тебя, а ты теперь смеешь упрекать меня? Да я…
— Да, папа? Что — ты? — Денис неожиданно для себя сделал шаг вперёд, и голос его стал вдруг удивительно спокойным и твёрдым. — Что ты сделаешь? Кричать будешь? Опять назовёшь слабым? Это не изменит сути. Ты и сам боишься. Ты боишься, что я прав.