Кло, проснувшаяся раньше мужа и собиравшаяся на службу, нахмурилась:
— Джат, как ты?
— Бывало и лучше — с трудом выдавил он, стараясь унять навалившееся головокружение и осторожно придерживаясь за стену.
— Бледный очень.
— Это ничего. Пройдет.
— Надеюсь. Проголодался? Я завтрак приготовила.
— Не сейчас, милая. Аппетит не проснулся. Может быть, позже.
— Хорошо, — она тяжело вздохнула, — оставлю тарелку на столе.
Кажется, настолько паршиво он не чувствовал себя никогда в жизни. Невыносимо гудела голова, все вокруг плыло в густом кисельном тумане, мысли путались. Наверное, так себя ощущают тяжело контуженные.
Маан скрипел зубами, массируя виски, обхватив пальцами левой руки лоб, и надеялся не свалиться в обморок. Это было бы и вовсе скверно.
Страданий причиняла и правая рука. Если днем раньше Маан практически ее не ощущал, воспринимая конечность неподвижным мертвым отростком на собственном теле, то теперь она решила взять свое сполна.
Ощущения были такие, будто у него на груди под слоем шершавой марли — ком из размозженных, растертых в бесформенные осколки костей, наполненный гноем и лимфой, в котором уже пирует, оплетая нервы сотнями ядовитых щупалец, некроз.
Малейшее движение отзывалось пыткой по всей правой стороне, от кончиков пальцев по всему туловищу, а в покое, пульсация ритмично разливалась кипятком по телу.
Наверное, даже момент, когда Гнилец рассек руку надвое, не был столь мучителен.
«И эта боль теперь — тоже я, — подумал Маан, — Ведь она станет частью меня до конца моих дней».
Лучше бы ему оторвало ногу!
Он учился жить с этой мукой.
Порой она уходила, но всегда возвращалась, принося еще большие страдания. Хуже всего ему становилось по утрам — как будто всю ночь напролет боль готовилась нанести удар — и наносила его, стоило лишь открыть глаза.
Иногда Маану казалось, что на плечах у него вместо головы — обрубок, полный трухлявой древесины и вонючей смолы. На то, чтобы встать, у него уходило много времени, тело отказывалось слушаться, и ничего поделать с ним Маан не мог.
Приступы слабости настигали его неожиданно, на протяжении всего дня. Бывало, подняв к губам чашку эрзац-кофе он, спустя секунду, трясущимися руками ставил ее на стол, боясь разбить — пальцы вдруг делались ватными, мягкими, не способными удержать и новорожденного птенца, а перед глазами плыли, вплетаясь друг в друга, зеленые и оранжевые круги.
Маан не привык чувствовать себя настолько беспомощным.
Когда Кло и Бесс были дома, он старался не подавать виду, даже шутил, но стоило им уйти, оставив его в одиночестве, как пытка продолжалась.
Он, привыкший ощущать собственное тело если не неуязвимым, то надежным, прочным и основательным, был вынужден теперь лишь терпеть его, как терпят престарелого родственника, выжившего из ума.
Вдобавок, Маан стал замечать за собой то, чего раньше не было — неприсущую ему медлительность, заторможенность. Ему было никак не сосредоточиться на чем-то, мысли точно лишились привычных форм, стали жидкими, скользкими, стелющимися где-то по затянутому тенью дну сознания.
Ко всему прочему, он стал рассеян: мог оставить какую-то вещь, а после оказывался неспособен ее найти, а иногда Маан забывал имена сослуживцев или важные даты.
Эти новые симптомы пугали его сильнее неутихающей головной боли. Если твое тело изувечено — худо, но с этим можно жить. Если же изувечен разум, проще, действительно, раздобыть оружие и…
Иногда он жалел, что отдал свой табельный пистолет Мунну.
Хотя и спрашивал себя — а решился бы?
И сам не знал ответа.
Через пять дней после выписки Маан снова был в госпитале, на плановом медицинском осмотре.
Уже знакомый ему врач, щуря внимательные темные глаза, задавал вопросы, а Маан отвечал на них, таким же равнодушным тоном, как и голос, которым они задавались.
— Бессонница? Удушье?
— Не замечал.
— Кровяные выделения из носа?
— Нет.
— Приступы паники?
— Нет.
— А что беспокоит в первую очередь?
— Постоянная мигрень. Почти не отпускает, — врач казался ему мутным, расплывшимся, бесформенным.
— Я предупреждал вас о подобном. К сожалению, этого следовало ожидать после… полученных травм. В вашем возрасте…
— Если я услышу еще хоть слово про мой возраст, я сломаю вам шею своей здоровой рукой!