Врач машинально потер кадык, но, кажется, не испугался. На Маана он смотрел с явной усталостью, как на скучный и не представляющий интереса предмет.
— Что вы хотите, господин инспектор? — терпеливо спросил он.
— Дайте мне каких-нибудь проклятых таблеток. А то я свихнусь. У вас же есть обезболивающие? Выпишите их, сколько надо. Пока у меня череп на части не рассыпался…
— Извините, но я не могу этого сделать.
— Почему?
— Любые препараты, продающиеся по рецепту, содержат вещества, которые пагубно отразятся на общем состоянии здоровья. Здесь мы кололи вам максимально дозволенную дозу. Больше нельзя. Простые обезболивающие свободно приобретаются в аптеке.
— Это опять из-за возраста, да?
— Можно сказать и так, — уклончиво ответил врач, глядя на него по-прежнему равнодушно, — Будь вы лет на пять моложе, я бы еще мог снова применить что-то из нашего арсенала, теперь же… Не имею права рисковать. Даже самое проверенное средство может вызвать у вас анафилактический шок или неконтролируемую кому. Вы уверены, что желаете этого?
— Еще два дня — и начну!
— Повреждения мозга — опасная штука, после этого не выздоравливают на пятый день, как от простуды. И я предупреждал вас.
— И что мне делать? Терпеть?
— Головную боль нельзя терпеть. Принимайте безрецептурные таблетки. Еще я могу порекомендовать вам пособие по лечебной гимнастике, там простые упражнения, которые смогут придать тонус вашему…
Маан вышел, трясущийся от злости, едва поборов желание хлопнуть дверью.
И все продолжилось.
За болью пришла и бессонница — теперь Маан большую часть ночи лежал в кровати, уставившись в потолок, а сон крутился где-то рядом, но не мог проникнуть в скованную мигренью голову.
Простыни казались невыносимо горячими, а спальня тесной и душной, как гроб, но он не мог даже сменить позы: от каждого неосторожного движения простреливало в руке, которая успокаивалась крайне неохотно.
Кло, кажется, понимала, что с ним, но ни о чем не спрашивала.
Маан видел в ее взгляде тревогу и понимал ее причину — сейчас он, должно быть, походил лишь на тень Джата Маана.
Бесс старалась помочь ему, наивно, по-детски, ее пугало появившиеся в нем равнодушие и молчаливость. Иногда он был строг с ней, иногда даже несдержан, но таким ее отец не был никогда, и она это понимала.
— Мне просто надо хорошенько отдохнуть, — говорил он, чтобы подбодрить их, — Только и всего.
Они тоже делали вид, что все идет как обычно, но Маан, хоть и ощущал эту фальшь, налипавшую на слова и поступки, был за нее благодарен.
Это помогало поддерживать иллюзию обычного порядка вещей, который рассыпался на глазах.
Он знал, что жизнь уже никогда не будет прежней, а он никогда не станет прежним Джатом Мааном, одним из лучших инспекторов Контроля.
Так и останется дряхлой развалиной, рассыпающейся под влиянием неумолимого времени. Как некачественная мумия, выставленная в музее, будет выгнивать частями, превращаясь в зловонный обычный труп, завернутый в желтоватые бинты.
Может быть, сперва он утратит способность ходить. Любое передвижение и так давалось ему ценой значительных усилий и оплачивалось жестокими болями; настанет день, когда он и вовсе не сможет сделать и шага. Просто откажут, окончательно ставшие чужими, ноги, а мозг окажется не в состоянии удерживать старое тело в вертикальном положении.
Наверное, ему выдадут коляску вроде тех, на которых передвигаются безногие в госпиталях. Кло или Бесс смогут его катать из комнаты в комнату.
И он окончательно превратится в предмет мебели. Громоздкий, ненужный, старый, но настолько укоренившийся в доме, что не возникает и мысли его выбросить. Как какой-нибудь древний трухлявый шкаф.
Зато его можно будет перевозить с места на место.
А дальше? Слепота? Или просто медленное схождение с ума, страшное и неумолимое?
Он перестанет узнавать жену и дочь, забудет собственное имя, и, в конце концов, сделается лишь внешним подобием человеческого организма, став равнодушным и лишенным мыслей растением.
Сможет ли он сам заметить наступление подобного? Или его затуманенный разум останется способен лишь распознавать отражение страха в глазах тех, кого он когда-то любил — улавливать, даже не понимая его смысл?
Подобные мысли были невыносимы, но прогнать их Маан не мог.
Целыми днями он просиживал в неподвижности перед теле, смотря какие-то передачи и постановки, но почти не улавливая содержания и смысла. Это позволяло забыть о беспрерывной пытке, пусть и ненадолго.