Аппетит пропал окончательно, он мог не есть целый день и даже не испытывать голода. Кло это беспокоило, но Маан лишь махал рукой: «Зато, наконец похудею!».
Через шесть дней он позвонил Мунну.
Служба не раз отвлекала Маана, заставляя забыть о досадных неприятностях, сосредоточившись на знакомой работе — он рассчитывал на подобное и в этот раз. Просто отвлечься, снова почувствовать себя нужным, на своем месте…
Он не был уверен в том, что может полноценно работать: приступы мигрени, во время которых он был способен лишь сжаться в комок, зажмурив глаза, и ритмично дышать, являлись с прежней частотой.
Конечно, ребята из отдела это заметят, но к черту их — сейчас лишь бы занять себя, лишь бы вынырнуть из этого муторного затягивающего водоворота, где только страдания, тошнота и одиночество выкинутого на берег обломка кораблекрушения.
Но Мунн и слышать ничего не хотел. Видимо, он говорил с врачами и знал о состоянии Маана. Это было очень похоже на Мунна: он берег своих людей, и о здоровье каждого раненного имел полные сведения.
Как бы то ни было, Маан получил твердый отказ.
— Не спеши, — сказал Мунн, — Мы не на войне и мне не нужны вчерашние покойники, рвущиеся в бой. Неделю назад ты был похож на мясную нарезку без упаковки, а сегодня уже хочешь работать? Нет, не пойдет. Отдыхай, восстанавливайся, и ни о чем не беспокойся, это твоя первостепенная задача, и даже мой приказ, если хочешь.
— Мне гораздо лучше, — солгал Маан, испытывая от этой лжи нестерпимый стыд, потому что по голосу Мунна и так все было понятно, — Не могу сидеть дома, когда ребята работают.
— Тогда тренируй терпение, потому что раньше, чем через четыре недели, ты здесь не появишься.
Маану оставалось лишь сдаться.
— Я понял, господин Мунн, буду ждать. Раз надо… Как там отдел без меня, справляются?
— Отдел? — шеф словно бы даже удивился. Как будто уже забыл, что у Маана был какой-то отдел, — А, в порядке. Да, нормально твои парни работают. Ну, вернешься — сможешь узнать сам. А пока не утомляй себя и не думай о всяком вздоре. Выздоравливай.
После этого разговора у Маана осталось тягостное ощущение.
Мунн дал понять ему, что он важен, он не выброшен, и его место в Контроле всегда останется за ним, но вместе с тем, было в его голосе и что-то такое, отчего возник неприятный осадок.
И Маан не мог найти причины.
Несколько раз он собирался сам позвонить своим ребятам, но так и не решился. В отделе всегда кто-то есть, достаточно набрать знакомый короткий номер из нескольких цифр, привычный настолько, будто стал третьим именем, и услышать ответ.
Заспанный голос дежурного. Месчината. Или Лалина. А может, Тай-йина. Можно расспросить, как дела, как служба, что происходило в последнее время, обошлось ли без проблем — и все прочее, что принято спрашивать в таких случаях.
Но Маан не позвонил.
Не смог себя заставить.
Когда боль стихала, что случалось не очень часто, Маан даже ощущал подъем сил. Он пытался делать зарядку, расшевелить закоченевшее в неподвижности тело, но хватало его ненадолго. Малейшее напряжение вызывало в руке пульсирующий прострел, который мог не успокаиваться несколько часов.
И Маан малодушно бросил эти попытки.
Боль — плохой дипломат, она не идет на компромиссы, не знает жалости, не способна проявлять милость. Она просто есть и распоряжается телом так, как ей вздумается. Враг, которого невозможно победить, а лишь пытаться лицемерно игнорировать, но и на это сил редко хватает.
Иногда Маан, собрав всю волю в кулак, пытался что-то изменить. Он вставал вместе с Кло, старался шутить, до крови закусывая губы, с фальшивым воодушевлением ел завтрак. Пытался вести себя так, словно ничего не переменилось, и его тело, как и дух, по-прежнему под полным контролем.
Но боль умела ломать даже самых стойких упрямцев.
Стоило Кло и Бесс выйти за порог — его мучительно рвало, скручивая пополам, на глазах выступали едкие слезы, а в покалеченной руке появлялись такие спазмы, что Маан в беззвучной молитве корчился на полу.
И он сдавался, возвращался к своему прежнему состоянию, бездвижному, наполненному муторным ожиданием чего-то, и слепой, пирующей в его теле, болью.
Кло и Бесс все замечали, он понимал это по их глазам, по неестественной бодрости речи и случайным оговоркам. Никто из них не обмолвился даже словом о его здоровье, но по их поведению Маан пришел к выводу, что его попытки скрыть истинное положение дел, пошли прахом.
Отныне Маану казалось, что к нему относились как к беспомощному инвалиду, вместе с тем тщательно маскируя это обычной доброжелательностью.