— Настоящий виноград?
— Конечно, нет, — Геалах с ухмылкой забрал у него флягу и приложился сам, — Концентрат. Где ты найдешь на Луне виноград… Но вкус отменный. А насчет остального… Выкинь из головы. Ей-богу, выкинь. Ребята уже извелись, все про тебя спрашивают. Когда выйдешь, да когда… Отвечать устал.
— Врешь.
— Чтоб меня Гнилец сожрал с потрохами, если так. Без тебя у нас другая жизнь, Джат, и мы ждем, когда ты вернешься. Тай-йин, Хольд… Да все спрашивают… Тебе звонить только боятся, мол, к чему душу бередить, да после такого. Так что, ты глупостей не думай и готовься к работе. А работы у нас с тобой будет много, Мунн обещал.
То ли слова Геалаха подействовали успокаивающе, то ли бренди растеклось безмятежной волной, но Маан ощутил прилив спокойствия, в груди потеплело, смягчилось, подернулось дымкой.
Внутренние органы, еще недавно бывшие твердыми, плавающими в иссушающем формалине препаратами, запульсировали, пропустили сквозь себя ускоряющийся ток крови.
Благодарность к Геалаху, Мунну, ребятам из отдела накатила откуда-то из глубин отогревшегося тела, мягко ударила в затылок, защекотала в глазах.
— Спасибо, Гэйн, — сказал он, не сдержавшись, — Действительно, спасибо.
И хотя Маан был уверен, что не выдал этой мгновенной слабости ни голосом, ни лицом, Геалах подмигнул ему с заговорщицким видом, как бы показывая, что понял все недосказанное.
— Надеюсь, ты перестанешь себя жалеть, Джат. У инспектора Контроля и без того много проблем, отвлекающих его от работы. Тратить время и силы на жалость к своей собственной персоне воистину глупо. А при нашей службе подобная вещь — далеко не самая паршивая штука из тех, что может случиться.
— Я слышал, треск собственных ломающихся костей здорово влияет на уровень оптимизма. Наверное, какая-то химическая реакция.
Геалах фыркнул.
— Ну уж не на мой. А ведь и я бывал частым гостем в госпитале. Нет, Джат, бывают штуки похуже.
— Ты про того белобрысого, которому когда-то ногу «ключом» оторвало?..
— Да нет, это тоже вздор. Я видел людей, которые больше походили на паштет, неровно намазанный на камень, чем на живое существо. И тех, у кого вместо лица осталась какая-то дьявольская маска, на которую без дрожи и не взглянешь. Такие вещи меня не очень пугают. Как солдаты на войне, сперва падают в обморок при виде мертвых тел, а уже через пару месяцев способны идти по щиколотку в крови. К любой службе привыкаешь, вот что. А в нашей, такие штуки давно уже никого не удивляют.
Маан подумал, что стоило бы Геалаху потерять конечность, как желание философствовать подобным образом сразу поутихло.
До последнего визита в госпиталь он и сам относился к собственному телу если не с равнодушием, то с известной долей пренебрежения, как к важной, но не очень любимой вещи. Он был уверен, что любую рану можно вылечить, разорванное — сшить, сломанное — зарастить, испорченное — поправить. Иногда, даже прожив половину века, думаешь, что любую проблему можно решить.
— Если тебя не пугает перспектива стать инвалидом, я могу только поаплодировать. Хотя это и будет не так просто сделать одной рукой. Когда инспектор Контроля бесстрашен…
— Я не бесстрашен, — сказал Геалах, поднимая флягу, — Более того, иногда меня трясет как сопливого курсанта, стоит лишь подумать… Нет, я просто говорил, что существуют вещи куда более страшные, чем потеря здоровья.
Маан понял, что тот имеет в виду. Интуитивно, только уловив потемневший взгляд Геалаха. Может потому, что этот страх был первым, с чем знакомится человек, попав в Санитарный Контроль.
— Ты имеешь в виду то, о чем говорил Месчината?
— Что? А, история про инспектора, жена которого подхватила Гниль? Да, ты же сразу понял… Вот это, Джат, по-моему, самая плохая штука из всех, что могут случиться.
— У тебя нет жены! — Маан хотел свести к шутке, но Геалах не поддержал, меланхолично глотнул из фляги и покачал головой.
— Не в этом дело. Может, я бы и женился много лет назад, но… От этого ведь никуда не денешься. Я говорил однажды с психологом, нашим, штатным, и тот сказал, что эта фобия — они называют все страхи фобиями, звучит сразу заумно и впечатляюще — встречается у всех, кто служит в Конторе. У кого-то развита сильнее, у кого-то слабее, но у всех. Значит, каждый на этот счет размышляет, так?
— Сколько ты выпил?
— Прости, старик. Я не пьян, но мысли пришлись одна к другой. Так… так бывает иногда. Какая горькая ирония. Мы, привыкшие считать себя лекарством, не способны помочь там, где помощь действительно нужна. Только не говори, что никогда не думал о подобном.