— И верно… Какая…
Снова установилось молчание. Маан сосредоточенно вглядывался в свой чай, а Менесс считал удары сердца.
«Когда досчитаю до тридцати, встану и выйду», — подумал он. Считать было легко, сердце стучало громко и не очень быстро.
На улице, напротив «Еловой ветви», затормозила машина. Потрепанный белый фургон, с государственным номером. Возле ресторана таких, или подобных ему, останавливалось множество, но Маан почему-то встрепенулся, оторвавшись от чашки.
— Спасибо, — сказал он зачем-то, — Надеюсь, не слишком вас растревожил всей этой чепухой. Люди, знаете ли, часто боятся таких вещей… Как бы то ни было, мне уже пора. Не сидеть же весь день за столом — нужно возвращаться к работе. Извините, если вас ненароком побеспокоил.
Сердце успело отбить шестнадцать ударов. На семнадцатом екнуло от затаенной радости.
— К вашим услугам, — деликатно ответил Бэнт Менесс, царапая сухое нёбо языком, — Всегда к вашим…
Маан уже начал было вставать, но вдруг, будто вспомнив, что-то важное, вернулся за стол.
— Простите… — обратился он к Менессу, — Я надеюсь, что вполне удовлетворил ваше любопытство. Не удовлетворите ли и мое? Один вопрос, если можно.
— Разумеется.
— Что вы сейчас чувствуете?
Слова прозвучали неуместно, глупо. Менесс, против воли, уставился на инспектора, но сухое лицо Джата Маана ничуть не изменилось. Разве что глаза, показалось, сделались более внимательными, потемнели.
— Простите?
— Что вы чувствуете?
Менесс обмер. Внутренности его слабо затрепыхались, а вверх по столбу позвоночника потек извилистый ручей страха.
— Я… Не совсем…
Маан вздохнул и отвел взгляд. Он выглядел — нужное слово нашлось не сразу — разочарованным. Когда инспектор снова заговорил, его голос звучал иначе.
— Когда выйдете из ресторана, садитесь в тот белый фургон. Избегайте резких движений. Любое из них может быть трактовано инспектором Санитарного Контроля как попытка к бегству или сопротивление.
Менесс хотел что-то сказать, но челюсть свело, так и застыл.
— Вы Бэнт Менесс, Гнилец первой стадии. С настоящей минуты вы заключены под карантин Санитарного Контроля. Пожалуйста, оказывайте содействие и не пытайтесь воспротивиться применяемым к вам мерам.
— Это ошибка… — прошептал Менесс.
Надо было крикнуть, громко возразить. Привлечь внимание. Чтобы услышали за соседними столиками. Чтобы посмотрели на него и поняли: человек вроде Бэнта Менесса не может быть Гнильцом.
Только не он!
Тогда и Санитарный инспектор поймет, это ведь очевидно, так просто, обыкновенное недоразумение, и только…
Но воздуха в груди хватило лишь на шепот. Мысли его смялись, скомкались, истлели. Осталось лишь зудящая заноза страха, и та самая, опять, ледяная игла в шее. Маан внимательно смотрел на него, положив обе руки на стол.
— Быстрее, — сказал инспектор мягко, — И не совершайте необдуманных поступков.
Менесс против воли стал тщательно ощупывать содержимое дипломата. И там наткнулся на что-то твердое, завернутое в ткань. Маан не мог этого видеть, но он вдруг покачал головой:
— Не стоит. У вас с собой пистолет, но на вашем месте, лучше и не пробовать им воспользоваться. Я все равно успею выстрелить первым. На что вы рассчитывали? Думали, никто не заметит Гнильца в центре офисного блока, Гнильца, уже почти перешедшего на вторую стадию?! Вы могли прийти в Контроль самостоятельно. Но вместо этого предпочли несколько месяцев жизни, которую и жизнью назвать сложно. Что Гниль сделала с вами, Менесс? Она уже начала менять вас?
Менесс достал левую руку из-под стола и, отодвинув полу пиджака, задрал рубашку. На дряблой коже его живота можно было разглядеть темное пятно темно-серого цвета. Почти правильной формы, вроде родинки, размером с крупную монету.
Метка Гнили выглядела совсем нестрашно, но Менесс, указывая на нее пальцем, машинально старался не прикасаться к темному участку.
Как будто это имело какое-то значение.
— Оно появилось с месяц назад, — промолвил Менесс тихо, — Тогда я и понял.
Маан равнодушно посмотрел на пятно.
— Первая стадия… Очевидно. Почему вы не пришли сами?
Менесс улыбнулся и почувствовал на губах полынную горечь. С удивлением он понял, что страха больше нет. Страх растворился в нем, оставив только спокойное понимание. Сердце по-прежнему билось ровно.
Менессу вдруг захотелось выйти на улицу и почувствовать на своем лице дуновение ветра. Не напор, нагнетаемый вентиляторами, а настоящий поток свежего воздуха. Он уже почти забыл, каково это.