— По мне заметно?
Она пожала плечами.
— Я вижу, у тебя появился аппетит, да и двигаешься ты более активно.
Маан взглянул на свою тарелку — там была рубленая спаржа в кислом соусе и тефтели из порфиры — так, словно впервые ее увидел.
Учитывая, что он расправился с половиной своей порции, прежде чем Кло успела сесть за стол, ее замечание на счет аппетита было вполне уместным.
— Да, — сказал он осторожно, — Кажется, я и в самом деле заметил какое-то улучшение.
Кло засмеялась.
— Ты ешь не меньше, чем до… — она запнулась, — не меньше, чем раньше. А может, даже и больше. И если твой аппетит связан с самочувствием, я за тебя уже не боюсь.
— Видимо, мой организм решил, что раз в кои-то веки выдалась возможность от души поесть, надо этим пользоваться.
Ему было приятно, что Кло улыбается, в последнее время у нее было не так много поводов для этого.
— Ты уверен, что тебе можно есть в таких количествах? — уточнила она, садясь за стол, — Я думала, для подобных случаев существует какая-нибудь диета. Ты ведь малоподвижен сейчас, а лишний вес может быть опасен. Я так думаю…
— Ну, я не вижу, что толстею — сказал он, и это было правдой: тело ощущалось им все еще предельно неуклюжим и неловким, но прежнего чувства неуправляемой мертвой тяжести уже не возникало, — Кажется, я даже, наоборот, скинул граммов триста.
— И выглядишь ты… более свежим. Боли сильные?
Про муки, которые Маан испытывает, Кло должна была знать не хуже него самого. Не могла не чувствовать, как он ворочается всю ночь напролет, как еле поднимается по утрам, как медленно одевается, с трудом контролируя свое бывшее когда-то таким послушным тело, ставшее теперь обузой.
Боль не оставила его, но сделалась более глухой, отстраненной, точно между ними возникло какое-то препятствие, слишком прочное для ее отравленных острых зубов. Она не собиралась так просто оставлять своего старого знакомого, но и былой силы уже не имела.
Мучительные мигрени по утрам сдавливали голову стальными обручами, но он научился с ними мириться, принимал таблетки, которые почти не действовали, и радовался, что теперь эту боль, хотя бы можно терпеть.
Изувеченная рука напоминала о себе при каждом неудачном движении, но раздробленные кости уже не досаждали так, как прежде.
Может, прогноз врача из госпиталя, при всей своей безжалостности, скрывал просчет. Сомнительно, что люди, много лет работающие на Мунна, способны ошибаться, но вдруг это тот единственный случай, который происходит раз в сто лет?
Или резервы его потрепанного временем тела были оценены не так уж корректно? Что, если у него еще остались силы, чтобы сопротивляться полученным ранам, пусть и не так успешно, как двадцать лет назад?
Бесс уже поела и ушла в школу, они с Кло были на кухне вдвоем, так что вполне могли говорить без обиняков. Но Маан пока не был готов посмотреть правде в глаза, не мог поверить в то, что ему действительно становится лучше.
Выздоровление казалось такой несбыточной мечтой, что, прикоснувшись к ней, разум отказывался верить в реальность происходящего.
— Пока ничего особенного, — сказал он, не отрываясь от завтрака, — Боли все еще донимают.
Кло смотрела на мужа, не притронувшись к еде, и взгляд у нее был внимательный и заботливый.
— Тебе надо настроиться на выздоровление, — сказала она серьезно, — Я читала исследования, в них говорилось, что положительный настрой хорошо воздействует на организм. Своего рода эффект плацебо, но он работает…
Ему было никак не сосредоточиться на том, что она говорит. Он ощущал внезапный подъем настроения, вызванный, вероятно, отсутствием знакомой боли и обильным завтраком. Маан вновь чувствовал себя человеком, и черная лужа депрессии, густая как деготь, схлынула, оставив его, Маана, привычный мир, наполненный знакомыми и приятными вещами.
«Я выздоровею, — вдруг решил он, глядя на Кло, — Наперекор врачам. Да, хоть всей Луне! Я соберу силы в кулак и встану, как поднимался после всех ударов прежде. Рука… Пусть. Ее уже не восстановить, но и без нее я не останусь калекой. Я снова буду жить».
Эта мысль запрыгала в душе, как солнечный зайчик, пущенный чьей-то невидимой рукой, от нее потеплело в груди, и даже звон уставшего старого сердца словно бы стал быстрее и легче.
— Чему ты улыбаешься? — спросила Кло.
Он увидел ее, точно после долгой разлуки.
Годы, прожитые вместе, затронули не только его, они отложились легкой сеточкой морщин под ее глазами, губы стали не такими яркими, как он их помнил, а волосы цвета ноябрьской листвы приобрели легкий серый оттенок и распрямились, уже не свиваясь теми тугими локонами, которые он когда-то любил целовать.