— По-моему, ты столько не ел, даже когда был абсолютно здоров, — сказала она как-то, — Может, это и добрый знак, только меня он все-таки смущает. Ты не думал показаться доктору Чандрама?
Этого Маан делать не собирался, по крайней мере, в ближайшее время. Он предпочитал не выходить за пределы дома, сырость города сейчас была ему особенно неприятна, и одна мысль, что надо надеть тяжелый плащ и выйти наружу, доставляла скверные ощущения.
Стыдясь этого, он ел втайне от Кло и не мог не оправдывать собственных действий — даже после обильного сытного ужина его желудок жалобно ворочался, а когда наставало время ложиться спать, приходилось пробираться на кухню и съедать еще что-то из того, что попадется под руку.
Как-то раз, Маан съел шесть дрожжевых лепешек за один раз, хотя прежде с трудом мог осилить лишь две штуки. Пришлось сказать Кло, что они испортились, и он выбросил их в утилизатор. Но, судя по взгляду, Кло в это не поверила, хоть и промолчала.
Он ел с одержимостью умирающего от голода, но любая еда словно проваливалась в черную дыру, оказавшись у него в желудке.
«Кажется, она распадается на атомы, еще прежде, чем успевает пройти по пищеводу, — пошутил он однажды, когда Кло с задумчивым видом провожала взглядом вторую порцию ужина, с которой Маан справился за несколько минут, — Или я нарушаю закон сохранения веществ во Вселенной».
Тем не менее, Кло не могла не признать, что это идет ему во благо, все перемены в его состоянии она замечала и, кажется, иногда даже раньше него самого.
Однажды, меняя, как обычно, повязку на его голове, она обнаружила, что глубокий, неровно заросший рубец стал гораздо лучше выглядеть — точно сгладился и побледнел.
С того дня Маан перестал носить повязку и сразу почувствовал себя лучше: марлевый кокон на голове досаждал ему с самого первого дня. Взглянув на свое отражение, после того как Кло сняла последний виток бинта, он недоверчиво поднял руку и коснулся лица, потом волос.
В прошлый раз, когда Маан случайно заглядывал в зеркало, увиденное там нравилось ему куда как меньше.
Сейчас лицо порозовело, уже не казалось безжизненной фарфоровой маской, а глаза, еще недавно бывшие узкими щелками, смотрели уверенно и прямо, хотя и в их глубине и таилось что-то, напоминающие о перенесенном, какая-то застывшая, замороженная горечь.
Собственный взгляд показался Маану неприятным, едким, но в остальном, он был удивлен столь быстрой переменой к лучшему.
Не доверяя зеркалу, Маан провел рукой по волосам, там, где наметившаяся несколько лет назад залысина постепенно отвоевывала себе место, и с трудом нашел ее. Волосы его, отросшие за несколько недель под повязкой, стали гуще, сильнее, и привычная седина казалась уже не столь заметной, как прежде.
— По тебе не скажешь, что недавно лежал в госпитале, — молвила Кло неуверенно, комкая в руке бесполезные бинты, — Как по мне, ты даже посвежел, точно помолодел лет на пять.
— Надеюсь, мне удастся запатентовать эту методику, — засмеялся Маан, рассматривая в отражении шрам на правом виске, извилистый и неровный, — Хотя сомневаюсь, что подобный способ омоложения будет популярен.
— Ты не думаешь, что стоит съездить в госпиталь? — спросила она не очень настойчиво.
Взгляд у нее тоже был неуверенный, смущенный. Это удивило его.
— Господи, неужели ты переживаешь только оттого, что я уже не похож на живого мертвеца, как прежде?
— Я вовсе не переживаю. Но мне кажется… Нет, не обращай внимания, Джат. Наверное, я просто боюсь поверить, что тебе и в самом деле лучше. Это так…
Он понял ее и мягко обнял за плечи.
— Мне пока и самому никак не привыкнуть. Я-то был уверен, что остаток жизни проведу в качестве неподвижного овоща в каталке. Но, видимо мое тело не из той породы, что позволяет уложить себя так просто, — он шутя напряг левый бицепс, и мышцы руки с готовностью отозвались, приятно загудев, — Черт возьми, я бы дорого дал за то, чтобы сейчас увидеть рожи тех самозваных врачей из госпиталя, что прочили мне инвалидное кресло!
Больше всего хлопот ему приносила правая рука, висевшая на груди мертвым грузом. Как ни пытался, с этим он свыкнуться не мог.
За бинтами виднелись только кончики пальцев, неестественно серого цвета, истончившиеся, как проглядывающие из-под снега хрупкие ветки дерева. Маан прикасался к ним, и ничего не ощущал. Просто мягкая плоть, не более одушевленная, чем холодная котлета из криокамеры.