Маан потягивал джин из стакана, сидя в гостиной, и улыбался своим мыслям. Мысли были приятные, они текли стремительной горной рекой, то тихой, как стрекотание насекомых, то ревущей, как водопад.
В первое же воскресенье Маан выполнил данное дочке обещание — сводил ее вместе с мамой в рекреационный парк.
Бесс, хоть и пыталась с детской наивностью казаться старше своего возраста, была в восторге, ведь они не ходили вместе гулять уже лет пять. Да и какие могут быть развлечения, с такой службой? Рад бываешь, если поужинать успел…
Глядя на счастливое лицо дочки, Маан даже позавидовал — когда ему было четырнадцать, никакого рекреационного парка на Луне еще не существовало, а были лишь мертвые квадраты жилых блоков, одинаковые, точно лабораторные колбы, закрытые, каменные.
Здесь была трава — так много, что казалось, стоишь по щиколотку в инопланетном, мягко волнующемся, зеленом море, в котором почему-то нельзя утонуть.
Маан знал, что трава раскачивается не сама собой, специальные машины, скрытые под землей, имитируют движения ветра, но Бесс об этом говорить не стал. У нее впереди еще много лет, за время которых она поймет — в этом мире все устроено не так, как кажется поначалу.
Они втроем шли по узкой тропинке, сходить с которой было запрещено, и любовались деревьями, настоящими, с Земли, растущими в натуральной почве.
Деревья были редкие, невысокие, и из-за неровных крон с выпирающими сухими и колючими ветвями походили на уродливых болезненных детей, но Бесс все равно подолгу простаивала у каждого, читая пояснения на информационном щитке.
— Здесь написано, что орех может вырасти до двадцати пяти метров! — восклицала она, пытаясь представить себе, насколько это много и машинально закидывая голову — прикинуть, влез такой орех под купол жилого блока, если бы вдруг оказался здесь? — Это правда?
— Наверное, они чуть-чуть преувеличивают, — Маан покачивал головой, — Правда, Кло? Двадцать пять метров — это слишком, даже для Земли.
Они спорили про высоту деревьев, про Землю, про тысячи разных вещей, о существовании которых Маан давно забыл. Но, как оказалось, эти вещи вовсе не пропали с того момента, когда он перестал обращать на них свое внимание, лишь терпеливо ждали, когда Маан вспомнит.
И он вспоминал.
Память возвращалась к нему, и теперь уже не казалась бессмысленной мозаикой с перепутавшимися фрагментами. Маан вспомнил, как этими же тропинками когда-то ходили они с Кло, молодые, влюбленные друг в друга.
Запах свежей травы имел для них свой особый смысл, как и колючие деревья, как бетонная целостность искусственного неба.
Маан с грустью подумал, что пока он спасал чьи-то жизни, его собственная просочилась сквозь пальцы, уплыла, но грусть эта была легкой, теплой и приятной, как дуновение искусственного ветерка, сейчас он вовсе не ощущал себя старым, наоборот, грезился неловким двадцатилетним юнцом с сединой в редеющих волосах.
Потом они долго сидели на скамейке и ели мороженое, соевое, с клубничным сиропом, и вкус у него тоже был особенный, вкус детства, беззаботности, счастья.
Он обнимал Кло за плечи, и она смеялась, помолодев вместе с ним. Маан смотрел в ее глаза, два светло-карих проема, ведущих в другой мир, и думал только об одном: как хорошо, что он успел схватить за хвост ускользавшую столько лет жизнь.
И еще, что отныне никогда ее не отпустит.
Он знал — теперь так будет всегда.
Домой вернулись поздно, и Бесс, набегавшаяся за день, сразу же уснула в своей комнате.
Маан подхватил Кло на руки и отнес в спальню. Остаток вечера принадлежал лишь им двоим, был их маленьким мирком, который они заполнили собой. В нем была только темнота, дыхание двух человек, подчиненное единому ритму, и ничего кроме.
Они тонули в этой темноте, наслаждаясь друг другом, и каждая минута была вечностью, а может, и мгновением — в их мире, ограниченном лишь пространством, не было времени.
Потом Кло заснула у него на груди. Маан лежал неподвижно, ощущая ее мягкую тяжесть, вдыхая запах ее волос, и чувствовал себя огромной пульсирующей живой клеткой.
Сейчас в темноте отступило все, не было видно даже знакомых предметов обстановки, и оттого ничто не мешало ему сосредоточиться на собственных ощущениях. Они были так необычны, что Маан застыл, пытаясь полностью слить сознание с собственным телом.
Это было новое состояние, незнакомое ему прежде, почти полная прострация, соединенная с чувством неожиданного, овладевшего им спокойствия и радости. Ровный гул счастья, такой мощный, что зудели веки.