Маан поднялся, медленно, осторожно, точно боясь, что его тело, сделав один шаг, рассыплется, сейчас оно казалось ему хрупким, его части были соединены между собой крайне непрочно. Неосторожный шаг — и разобьется на куски как зеркало. Голова, руки, ноги — все вперемешку.
Ушло секунд десять, чтобы справиться с замком — пальцы беспомощно скользили по защелке, не в силах ее ухватить. Проклятая металлическая головка сделалась крошечной, не поймать рукой. Но Маану это, наконец, удалось, и он открыл дверь.
Кло стояла в темноте коридора, и неживой лазоревый свет гигиенического блока, отражаясь в кафеле, падал на ее лицо, отчего оно казалось синюшным, как у утопленницы.
Ему лишь однажды довелось увидеть утопленника. Память, оказавшаяся вдруг необычайно послушной, выкинула информацию на поверхность, точно плоскую, в потемневших тонах, фотографию.
Шесть лет назад его вызвали в Коррекционную колонию отдаленного жилого блока. Самоубийство с подозрением на синдром Лунарэ.
Маан мог бы послать любого инспектора — дело неважное, проформа, был покойник Гнильцом или нет, по большому счету уже не имеет значения. Просто одна цифра в статистике поменяется на другую. Но в отделе никого не было, кроме дежурного, поэтому пришлось ехать самому.
Коррекционная колония — место не из приятных, даже для того, кому пришлось немало полазить в тесных смердящих лабиринтах трубопроводов и подземных гидропонических ферм. Там оказываются те, что совершили проступок слишком серьезный, чтобы отделаться простым социальным деклассированием.
Убийцы, насильники, грабители-рецидивисты.
Глядя на почерневшие лица построенных в шеренгу заключенных, и вдыхая непереносимый, дерущий носоглотку, запах хлорки, Маан, отвлекая разум от окружающего, думал лишь, каким образом, черт возьми, этому парню удалось свести счеты с жизнью — здесь, в холодном царстве начищенных, но мутных полов, забранных грубой решеткой окон и многотонных бронированных дверей.
О том, чтобы вскрыть вены, не шло и речи — заключенные, содержащиеся здесь, были лишены права владеть каким бы то ни было имуществом, у них не было даже авторучек, чтобы загнать в глотку, или канцелярских скрепок, острыми концами которых можно провертеть отверстие в вене.
Посуда из мягкого пластика — такую не заточишь о пол, получив примитивное, но функциональное лезвие. Высокие, в четыре метра, потолки — даже раздобыв веревку, не повесишься.
Стены здесь были обшиты плотной губчатой резиной, один из надзирателей сказал, что это ввели несколько лет назад, когда какой-то сообразительный парень из заключенных, уставший, видимо, и от окружающего, и от себя самого, разбежавшись, разбил голову о стену, да так удачно, что рухнул мертвым на месте.
У людей, собранных здесь, не было права распоряжаться собственной жизнью, поскольку они не до конца искупили свой долг перед обществом.
Должно быть, Гниль, поселившаяся в его теле, наделила доселе дремлющее сознание на удивление сильной фантазией.
Весь интерьер — незамысловатые рукомойники с коричневой, тронутой маслянистой пленкой, водой и лежанки, больше похожие на груды тряпья. Глядя на это убранство, Маан размышлял, насколько же Гниль должна испугать человека, чтобы вынудить его задействовать всю свою фантазию, для сведения счетов с жизнью здесь, где это практически невозможно.
Но когда Маану показали скорчившееся в углу камеры тело, казавшееся необычайно тощим и серым, как огромная, выросшая до человеческих размеров моль, Маан понял: иногда обстоятельства бессильны удержать того, кто твердо решил покончить с собой.
Восстановить картину его последних минут удалось без труда, свидетелей хватало с избытком, да и без этого все выглядело очевидным. Мертвец, которого Маан знал лишь по номеру, и в самом деле проявил нестандартное мышление, удивив ко всему привычных надзирателей и охранников.
Из обрывков одежды и постельных принадлежностей он тайком свил толстый жгут. Не очень длинный, едва ли больше метра, но ему этого хватило.
Он обвязал его вокруг тощей шеи и, улучив момент, когда охранник отвернулся от камеры, засунул голову в рукомойник и мгновенно, не дав никому опомниться, привязал жгут к трубе каким-то сложным, хитрым узлом, так что вытащить голову, не обрезав его, оказалось невозможным.
Охранник быстро отпер дверь камеры, но поделать ничего не мог — узел был настолько сложным и тугим, что к тому моменту, когда подняли тревогу и вызвали подмогу с ножами, бороться уже было не за что.
Маану оставалось лишь засвидетельствовать смерть. Пятно Гнили, найденное на животе у мертвеца, уже было заботливо сфотографировано местным врачом.