Маану представилось, как он сидит в «Атриуме» с Геалахом за одним столом и, как бы между делом, говорит: «Представляешь, старик, вчера я нашел у себя на ноге пятно Гнили!» «Да ну? — удивляется Геалах, — Серьезно?» «Конечно. Настоящее, верная первая стадия. Но потом я присмотрелся, и оказалось, что у меня просто галлюцинация» «Бывает, конечно, — кивает Геалах, — Ты не переживай…»
Лежать в неподвижности было невыносимо, и Маан едва дождался хлопка входной двери. До тех пор, пока Кло и Бесс не вышли из дома, он не мог даже выбраться из-под одеяла. Как будто оно стало частью его тела, его внешним покровом, защитной броней.
Даже оставшись в одиночестве, окруженный четырьмя стенами и тихим гулом воздушного фильтра, Маан как мог оттягивал ту минуту, когда придется выбраться из постели и подняться. И даже сделав это через силу, он отводил взгляд от своей правой ноги, которая, казалось, этим утром стала еще более непослушной и неуклюжей.
Ерунда. Вздор. Минутное помешательство.
У инспекторов Контроля нервная система постоянно подвержена испытаниям, которые не снились даже армии, оттого никто не удивляется, когда то одного, то другого штатный психиатр Санитарного Контроля на неделю-две отстраняет от работы.
«Рекреационный отпуск» — так это называется в документах. Маан за всю свою службу ни разу не получал такой отметки, и никто из ребят его отдела тоже. «Рекреационный отпуск» — означает, что твои мозги закипели и тебя пришлось вышвырнуть на пару недель домой, чтобы ты остыл.
Тонизирующие препараты, отдых и беседы с психологом — вот что тебе светит, да и выйдя вновь на службу, ты вряд ли в ближайшее время получишь возможность участвовать в операциях, скорее, еще полгода просидишь в кабинете, перебирая папки.
Обычная процедура. Механизм контролируемой безопасности.
Далеко не каждый инспектор получает подобный билет, но разговоров о них хватает. Иные краем уха слышал сам Маан в коридорах штаб-квартиры.
— Второй день его не вижу.
— Неудивительно — мозгоправ выбил ему рекреационку.
— Никогда бы на него не подумал. За дело?
— Похоже. Запах Гнили ему начал всюду мерещится, вчера чуть человека на улице не ухлопал, вздумалось, что Гнилец… У молодых бывает.
Натягивая штаны, Маан вспомнил про одного парня из второго отдела, с которым его связывало шапочное знакомство. Тот тоже «закипел», но окружающие слишком поздно это поняли, тогда, когда рекреационка уже вряд ли была способна ему помочь.
Может, все дело было в том, что он не был молод — разменял четвертый десяток лет. Таких если цепляет, то всерьез и, что самое скверное, выявлять подобные случаи куда как сложнее.
Под маской равнодушия и холодной дисциплинированности, человека, прослужившего в Контроле всю свою жизнь, может прятаться что-то очень нехорошее.
Как у того парня.
За ним не замечали никаких странностей, он всегда был спокоен, уравновешен и не единожды получал премию, как лучший инспектор в отделе.
Кое-кто поговаривал, что в последние недели своей службы он изменил привычному образу жизни, стал более замкнутым, осторожным, почти бросил курить и приобрел необычное выражение во взгляде. Но вряд ли это соответствовало действительности.
Однажды он не вышел на службу. Его знали слишком хорошо, чтобы понять: здесь что-то неладно. Ни один здравомыслящий работник Контроля не исчезнет без причины, и не поставив в известность начальство.
Двое или трое коллег из второго отдела, поехали к нему домой. Но дверь оказалась заперта изнутри, а на стук никто не отвечал. Ребята не страдали предрассудками и были настроены решительно.
Предполагая самое плохое, они выломали дверь.
Но даже очень смелые их домыслы вряд ли оказались страшнее грубой и жестокой реальности.
Возможно, кое-кто из них будет вспоминать тот день как самый страшный за годы своей службы.
Инспектор был дома. Но, наверное, им пришлось потратить некоторое время, чтобы убедиться в том, что это он. Парень лежал в душевой кабине гигиенического блока, кровоточащий, копошащийся, точно обезглавленная муха, ничего не видящий и не слышащий вокруг себя.
Сослуживцы, ошарашенные этим ужасным зрелищем, сперва решили, что их коллегу пытали, но, обнаружив на полу заскорузлые тряпки, столовый нож и другие импровизированные инструменты, с опозданием поняли, что же здесь произошло.
Инспектор вырезал себе глаза, воспользовавшись для этого консервным ножом, изорвал лицо до такой степени, что оно походило на одну ужасную рану, и практически скальпировал себя заживо. На его месте любой должен был бы потерять сознание от болевого шока и острой кровопотери, но у парня оставалось достаточно сил, чтобы вспороть кухонным ножом щеки и вырвать с корнем ногти.