«Давай, — сказал им Маан, — Не будем затягивать. Нам надо сделать все быстро».
Кло и Бесс жалко. Самоубийцу посмертно деклассируют, а его семья теряет право на социальное пособие. Но Мунн, наверное, что-нибудь придумает. Представит как несчастный случай или осложнение после болезни. Да, это было бы кстати.
Жаль, Маан уже не сможет его поблагодарить.
«Смелее. Решайся. Ты испытывал боль куда менее приятную. Возможно, мучений и вовсе не будет. Только короткое жжение — и все. Совсем нетрудно».
Маан отшвырнул нож, тот несколько раз обиженно звякнул о плитку пола и остановился под столом. Даже на такое простое маленькое действие не было сил. Или же Гниль уже пустила корни в его мозге и забрала контроль над телом. У любого существа есть инстинкт самосохранения, и Гнилец не исключение.
Он без сил опустился на стул. Поздно. Ему надо было сделать это раньше. Теперь механизм защиты Гнильца не позволит ему так легко уйти из жизни.
Значит, он останется здесь, немым зрителем, наблюдателем, вовлеченным участником. Будет медленно тонуть в перерождающемся сознании Гнильца, пока попросту не растворится, оставив ему в наследство свое тело.
Ко времени возвращения Кло и Бесс, Маан сидел в гостиной и делал вид, что смотрит телеспектакль. Происходящее на экране в данный момент было для него хаотичным наборов цветов и звуков, не имеющим никакого смысла. Но сейчас ему надо было чем-то себя занять.
Когда открылась дверь, Маан вздрогнул. На миг ему показалось, что он видит в проеме чужие, незнакомые лица. Может быть, ребята из отдела зашли на запах Гнили. Его тело сейчас должно источать волну этого запаха, неощутимого обычными людьми, но вызывающим у инспекторов Контроля охотничью стойку.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Кло.
Вместо домашнего халата на нем были брюки, которые обыкновенно надевал, лишь выходя на службу. Прикосновение шершавой материи было неприятно, однако она надежно скрывала его ногу, отмеченную печатью Гнили.
Маан вспомнил изображение в зеркале. Изможденное лицо смертельно больного, еще недавно казавшееся молодым и свежим.
— Немного болит, — признался он, — Ничего страшного.
— Почему ты в брюках? Разве холодно?
— Знобит. Не обращай внимания.
Кло не должна ничего узнать.
Ни она, ни Бесс.
Это убьет их.
— Привет, Бесс, — сказал он, стараясь говорить весело, но чувствуя, как нелепо и фальшиво звучит сейчас его голос, — Как дела?
— Нормально, пап.
— Ну и замечательно… Ты у меня молодец, верно? И в школе порядок?
— Как всегда.
— Умница, — он поцеловал сухими губами ее в лоб, — Если будешь хорошо учиться в этом семестре, мы с мамой подумаем, чтобы завести тебе домашнее животное. Скажем, мышку или…
— Джат! — Кло нахмурилась, — грызун?! Лучше уж ящерку.
Но Бесс обрадовалась.
— Я буду, пап! — она обняла его, — Спасибо!
Ее восторг был чистым, искренним, и, прижимая к себе ее худое, детское тельце, Маан ощутил укол стыда. Так, словно он только что предложил взятку родной дочери.
Было в этом что-то отвратительное, постыдное. Но это ощущение прошло, лишь стоило ему вспомнить о себе самом.
Сейчас опасность угрожала именно ему. И рассудок, опытный в подобных делах, просто старался оттянуть ее как можно дальше. Инстинкт самосохранения, одинаково хорошо работающий, что у человека, что у Гнильца.
Кло и Бесс переоделись и сели ужинать. Маан немного расслабился.
Ему показалось, что внутренности проржавели и со скрежетом перетираются друг о друга. Но когда он встретил взгляд Бесс, ему даже удалось улыбнуться.
«Это тело все еще принадлежит мне, — подумал он в приступе какой-то хмельной, накатившей надежды, точно отблеск былой уверенности в своих силах на какую-то секунду осветил безжизненный черный лабиринт его будущего, — И я буду бороться за него. Я, Джат Маан, не сдамся без боя, даже если этот бой будет последним в моей жизни. Мы еще посмотрим, кто победит!».
ГЛАВА 15
Первым, в чем он заметил метаморфозу, было само время. Дни шли чередой, сменяя друг друга, но границы их расплылись, потеряли четкость, слились.
Время обернулось бесконечной пестрой лентой, наматывающейся на скрипящий ворот его новой жизни.
Иногда он, будто очнувшись от долгого сна, не мог понять, утро сейчас или вечер. Цифры календаря спутались в его сознании, перемешались.
Он спал, ел, изучал себя и совершенно потерялся в этом временном потоке, не имеющем направления. Иногда ему даже мерещилось, что это может быть симптомом, и его восприятие сроков нарушено Гнилью, но в следующую же минуту это казалось ему глупостью.