Подобные приступы страха случались ежедневно, и Маан понимал, что это только начало. Потом будет хуже.
Он опять вспомнил старика, с его древним пистолетом в дипломате. Менесс еще держался, хотя также был до смерти напуган. И он был в конце первой стадии, как и Маан. Стоял на пороге перерождения, которое навеки отделит его от человеческого рода, и знал об этом.
Тот тоже готовился принять свою новую сущность.
Но его страхи стер одним движением пальца инспектор Санитарного Контроля. Очень любопытный инспектор, которому хотелось узнать, что чувствует Гнилец, который стал на путь необратимой трансформации.
Маан понимал, что в доме оставаться нельзя. Даже если он напишет прошение об уходе в отставку, и больше никогда в жизни не увидит Мунна, это не будет спасением.
Его рано или поздно найдут — забившегося в угол, рехнувшегося от ужаса, забывшего свое имя и лица тех, кого он когда-то знал. Гнилец обречен в подобном месте. Рано или поздно на него донесут. Соседи, которые сочтут подозрительным его странное затворничество или техник, пришедший ремонтировать инфотерминал. Или… Но эту мысль он еще старался от себя гнать.
Значит — бежать.
Прочь из дома, прочь из этого жилого блока. Как можно дальше, так далеко, как способны занести его ноги. Без социального класса, без имущества, без прав и возможностей. Сознательно обречь себя на жизнь бездомного бродяги. Уйти туда, где редко появляются инспекторы, где тихо, нет яркого света…
Мысль казалась простой и логичной, и Маан не сразу понял, что рассуждает, как Гнилец. Те, начиная со второй стадии, почти всегда бегут от общества, делаются беспокойны, тревожны, полубезумны. И они бегут в развалины, подземные убежища, заброшенные фермы…
Прописная истина, известная каждому инспектору. Маан засмеялся отвратительным хриплым смехом. Чья это была мысль? Его? Или того нового существа, которого просыпается в его теле и готовится примерить шкуру Маана на себя?
Несколько раз он пытался снова взять в руки нож, но после продолжительной борьбы, в бессилии разжимал пальцы. Тщетно. Он, проработавший тридцать лет в Контроле, не единожды встречавший взгляд смерти, уверенный в том, что встретит свою судьбу в последнем бою, не дрогнув, теперь не мог отказаться от жизни, сколь бы отвратительна она ни была.
«Завтра я закончу это», — говорил он себе, откладывая нож. Но на следующий день ничего не менялось. Маан в ярости кусал губы, а поделать ничего не мог. Смерть, всегда казавшаяся постоянным спутником, старым знакомым, который однажды просто поманит пальцем, вдруг сделалась недоступной, отвернулась от него.
В ящике со старыми инструментами Маан нашел «ключ», захваченный когда-то со службы. Удобная штука, если надо открыть дверь. Или превратить собственную голову в несколько горстей сырой субстанции, размазанной по стенам и полу.
Никакого ожидания, никакой боли. Одно небольшое движение, и даже щелчка спускаемого механизма он, скорее всего, не услышит. Маан держал «ключ» прижатым к голове до тех пор, пока не затекали пальцы. И клал обратно.
Маан каждый день осматривал свое тело в зеркале, и плоды этой неприятной процедуры давали ему тень надежды — пока никаких изменений он не наблюдал. Может, Гниль, перешагнув нулевую стадию, остановится в первой? Для нее нет ничего невозможного.
Если так, это не самый паршивый вариант из тех, что у него остались, — так думал Маан, глядя в зеркало, — Конечно, это все равно будет означать добровольное затворничество до конца своих дней, но, по крайней мере, он сохранит сходство с человеком, и, если совсем повезет, умрет своей смертью, а не на лабораторном столе садистов в белых комбинезонах.
Но внезапно и все более навязчиво, под кожей начал ощущаться зуд. Тонкий, неприятный, он свербел так, как будто там поселились маленькие беспокойные насекомые. Маан по нескольку раз в день мылся, тратя такое количество воды, что узнай об этом Кло, пришла бы в ужас, но неприятные ощущения не проходили.
Он расчесывал кожу до появления царапин, втирал мазь, но без ощутимого эффекта. Его мучил страх, что это предвестник очередного проявления Гнили. Вторая стадия, на пороге которой Маан находился, норовила нанести удар в любой момент.
Может быть, его кожа сделается прозрачной и хрустящей, как крылья стрекозы, и сквозь нее будут видны искаженные, потерявшие форму, комья внутренних органов. Или голова начнет удлиняться, превращаясь в подобие крокодильей морды, ощерившись страшными, растущими в несколько рядов, зубами, и он просто сойдет с ума от невыносимой боли в ломких от гиперактивного разрастания костях.