Фигуры в черном, лишенные лиц, собранные, готовые выполнить задачу любой ценой. И, конечно, несколько инспекторов. Может быть, даже Гэйн. Маан мог видеть его лицо — потемневшее, как обычно, перед операцией, напряженное…
Геалах — отличный специалист, взять молодую «двойку» для него не сложнее, чем выпить рюмку джина. Это произойдет очень быстро и аккуратно. Он всегда работает щепетильно, несмотря на свое демонстративное пренебрежение дисциплиной и инструкциями.
И наверное, когда-нибудь, сидя в «Атриуме» и покуривая, пряча в усах знакомую усмешку, он будет говорить кому-то: «Брал я как-то одного Гнильца в его доме. Обычная „двойка“, звали его Джат Маан».
Эти мучительные видения преследовали Маана постоянно. К тому же все больше накатывали волны подозрительности. Когда Кло и Бесс уходили, он тщательно проверял, заперта ли дверь. Семья обычно пользовалась одним замком, но Маан начал запирать ее и на второй.
Смешная мера предосторожности: тонкая пластиковая дверь вряд ли выдержит даже хороший удар прикладом, не говоря уже о богатом инструментарии из арсенала Кулаков, специально созданном, чтобы открывать запертые двери.
Он жалел, что заранее не предусмотрел мер по защите жилища, но теперь с этим поделать уже ничего было нельзя. Они с Кло выбрали дом в хорошем блоке, где практически отсутствовала преступность, и необходимость обороняться с оружием в руках могла прийти в голову только сумасшедшему.
Такому, как он.
Маан не сомневался, что его рассудок претерпел какие-то изменения, но все же сохранял достаточное количество здравого смысла, чтобы понять: если Контроль решит взять его, никакие ухищрения и попытки спастись не увенчаются успехом.
Они просто окружат дом и возьмут его. Быстро и четко — опыта им не занимать. Контролю часто приходится выковыривать Гнильцов из убежищ. Напуганных, ослепших и оглохших от «римских свечей», вжимающихся в камень, который так и не смог их защитить.
«Хорошо, что сейчас взяли, — скажет Тай-йин, — Еще пару дней и сбежал бы в „гнездо“, ищи его потом…»
«Такой не сбежал бы, — скажет кто-нибудь, например, Мвези, — Уж я его знаю».
Думая об этом, Маан безотчетно сжимал в руке «ключ». Смехотворное оружие, не чета и самому старому пистолету. Но, может, он успеет быстро застрелиться, до того, как они выломают дверь.
О зрелище, представшем перед его коллегами, когда те окажутся внутри, Маан старался не думать.
Вероятно, к тому времени его тело начнет разрастаться, точно надуваемое изнутри, и в тех местах, где непоспевающая расти плоть будет лопаться, возникнут огромные зловонные гнойники. Или от него останется лишь фрагмент головы и позвоночник, отвратительное подобие змеи, бьющееся на полу.
А может быть, когда про него вспомнят, он уже не сможет выйти из дома, как тот парень по имени Тцуки, которого они с Геалахом брали вечность назад.
Весь дом наполнится хлопочущими людьми Мунна в их неотъемлемых белых комбинезонах. Старательные и хладнокровные ученые за работой, они деловито будут орудовать хирургическими пилами, захватами и щипцами, упаковывая его слишком большое тело в пластиковые мешки.
Им повезет, если к тому моменту его голосовые связки атрофируются в достаточной степени, чтобы он не мог кричать. Ужасно неприятно стоять рядом и слушать, как орет изымаемый из комнаты Гнилец…
Пятно на его груди стало размером с ладонь. Маан не мог на него смотреть — мертвая чернота гнилостной метки гипнотизировала, казалась глубиной холодного бездонного озера в безлунную ночь.
Иногда Маан машинально запускал руку за отворот рубашки, чтобы проверить, на месте ли оно, и подушечки пальцев касались чего-то плотного, гладкого, будто обработанного воском, податливого.
Кожа на груди стала утрачивать чувствительность даже там, где ее не коснулась проклятая чернота.
В промежутках между приступами паники и злости он пытался следовать своему плану. Бежать. Покинуть этот жилой блок. Найти уединенное место, в котором не будет ни деклассированных, ни Гнильцов. А ведь чутье, которое он все еще полагал человеческим, может привести его в «гнездо» …
У него не было ничего для осуществления этого плана, ни оружия, ни запасов еды, ни подходящей одежды. Не было и решимости. Маан ощущал, что готовность действовать становится все слабее. Он стал замкнут в себе, пассивен, статичен. На него навалилась апатия и равнодушие.
И хотя каждый раз, просыпаясь, он испытывал страх, не зная, какие перемены произойдут с его телом, и сознавал: находиться в доме необычайно опасно, всякий раз, когда он думал, что пора что-то делать — воля и силы оставляли его.