А потом Маан увидел и Гнильца.
Скорчившийся под несколькими слоями массивной металлической сетки, он тяжело дышал и, судя по всему, был очень вымотан.
Скорее всего, Гнилец пытался вырваться на свободу и истощил даже свои невероятные силы. Он казался меньше, чем во время их последней встречи, и Маан смотрел на него без страха, даже с каким-то детским любопытством.
Огромное мясистое тело, раздувшееся, давно потерявшее человеческие очертания, скрытое корообразными струпьями. Вытянутая голова и глаза, источающие ярость и бессилие.
Гнилец тяжело ворочался, согнутый едва ли не пополам, от его скрипящего неравномерного дыхания шелестела бетонная крошка под ногами. Большой зверь, когда-то бывший сильным и смелым, загнанный, побежденный, беспомощный.
Маан попытался вспомнить свои прежние ощущения — те, что он испытывал, когда тяжелые, как стальные тросы, конечности Гнильца перерубали его руку. Но вспомнить не смог. Удар, он лежит на полу, Гнилец возвышается над ним и что-то говорит.
Сейчас Маан не испытывал ненависти: те события казались скрытыми даже не в другом времени, а в другом человеке. Который уже не был теперешним Мааном, хотя никто из присутствующих об этом и не знал.
«Я не могу его ненавидеть, — подумал Маан, разглядывая скованное чудовище с показным неискренним любопытством, — Наверное, потому, что теперь мы с ним относимся к одному виду. Почти родственники. Только он уже давно прошел инициацию, а я все цепляюсь за человеческую шкуру, которая того и гляди начнет отваливаться кусками».
На какую-то секунду Маан вдруг почувствовал себя совершенно чужим в этом кругу людей, они показались ему даже не незнакомцами, а непонятными, жалкими в своем уродстве существами. Возбужденно блестящие глаза, тощие руки, лежащие на оружии, бледные худые лица. Это было настолько отвратительно, что Маан стал размеренно и глубоко дышать, чтобы переждать приступ тошноты.
И еще он чувствовал Гнильца, даже не глядя на него. То ощущение, с помощью которого Маан впервые совершенно не по-человечески увидел окружающий мир в автомобиле Геалаха, вернулось к нему, но уже в другом цвете, искаженное.
Гнилец был горячей пульсирующей точкой в его мозгу, точкой, к которой протянулась невидимая ниточка.
Маан попытался избежать такого контакта, но не его воля управляла новым чутьем — и с ужасом, от которого под ключицы впились ледяные шипы, он осознал, что связь между ним и пойманным гноящимся чудовищем живет и действует.
Эта связь как будто перекачивала цвета, запахи, тактильные ощущения, формируя новый образ и дополняя его. И Гнилец отозвался на его мысленное прикосновение.
Он почувствовал Маана.
Гнилец казался старым, очень старым, как будто прожил сотни лет. Маан ощущал его усталость, стон его израненного и вымотанного тела. Тот совершенно точно не был ни человеком, ни отдаленно похожим на человека.
Разум Гнильца, обращенный сам к себе, казалось, тоже ворочается, как зверь на неудобном ему ложе. Точно умирающий пес на стальной цепи. Абсолютно чужой рассудок, прикосновение к которому обжигало, дезориентировало в пространстве и времени.
Сумасшедший, подчиненный мысленным течениям, которые даже близко недоступны человеку, бесконечно чуждый всему здесь, страдающий — но не от одиночества, а от невозможности вести привычную жизнь в холодных недрах каменных развалин.
Погружение оказалось столь глубоко, что Маан не заметил того момента, когда его человеческое тело стало не способно поддерживать этот странный контакт.
Маан даже не понял, что падает, просто пятна света от фонариков мелькнули перед глазами, его тряхнуло, и когда он снова стал понимать, где находится, оказалось, что висит на крепком плече Хольда, озадачено заглядывающего ему в лицо.
— Нормально… — выдохнул Маан, отстраняясь, — Все… Нормально. Просто накатило что-то.
— Естественно, — с сочувствием в голосе сказал стоящий где-то за спиной Тай-йин, — Меня бы такой огрел, я тоже без удовольствия на него бы глядел потом. Понятно, шеф.
Эти двое не чувствовали нового запаха Маана. Никто не чувствовал. Для них он все еще был человеком, их сознание не могло допустить иной мысли, как разум жителя Земли не смог бы принять тот факт, что небо из голубого сделалось зеленым.