Но они, конечно, почувствуют. Запах первой стадии еще может сбить их с толку, обмануть, но стоит ему ступить за черту второй, у них не будет никаких иллюзий. Это уже невозможно с чем-то спутать. Они поймут. И тогда его жизнь будет исчисляться минутами.
Тот, кто поддерживает его за руку, будет готов раздробить череп выстрелом, а кто сочувствует — передать живодерам Мунна, без всяких сомнений и угрызений совести.
«Я волк в овечьей шкуре, — подумал Маан, восстанавливая равновесие, — Но мой настоящий запах скоро пробьется через фальшивую шкуру. И тогда спустят волкодавов».
Гнилец вдруг перестал ворочаться и, точно привлеченный чем-то, попытался подняться. Стальные нити загудели под чудовищной нагрузкой, но выдержали. Инспекторы автоматически обнажили оружие.
— Проснулся, — сказал Мвези, чье лицо вечно хранило обиженное полудетское выражение, — Ну ничего, ничего, подергайся, скоро тебя…
— Ты, — вдруг сказал Гнилец, замирая в неподвижности.
От звука его скрипящего и трещащего голоса все вздрогнули. Никто не ожидал, что эта «тройка» умеет говорить. Слишком редкий случай. Один на…
— Вернулся. Медленный и старый. Вернулся.
— О боже, заткните его! — Лалина передернуло от отвращения.
Месчината шагнул к связанному Гнильцу, перехватывая за ствол пистолет, но Геалах положил ему на плечо руку, заставив остановиться.
— Он нам нужен целым.
— Вернулся… — продолжал скрипеть Гнилец, ворочая своими жуткими глазами, кажущимися дном огромных воспаленных ран, — Помню тебя. Вернулся. Какая ирония. Ты думаешь так же?
— Заткнись… — прошептал Маан, в ужасе понимая, что, открыв сущность Гнильца, он выдал с потрохами и себя. Вывернул перед ним свою душу и рассудок. Протянул связь. И этот Гнилец, копошащийся на полу, сейчас знает о нем, Маане, больше, чем все остальные присутствующие в комнате. Куда больше.
— Смешно. Ирония. Ты говорил, ты ненавидишь Гниль. Ненавидишь. Так ты говорил. Очень смешно. Ты говорил, что уничтожаешь ее. Старый, медленный… Смешно.
Его речь не была похожа на человеческую, хотя он использовал знакомые слова и складывал из них сочетания, имеющие смысл. Маану показалось, что Гнилец давно забыл, как пользоваться языком, и каждое его слово — камешек, который он, потеряв сноровку, пытается сложить с другими.
Много слов, много камешков. Но уже нет того центрального человеческого стержня, вокруг которого складывается все остальное. Может, из-за этого, речь Гнильца была похожа на почти лишенный смысла лепет. Так ребенок, найдя старую забытую игрушку, пытается вспомнить, как с ней играть.
— Я Гниль. Ты ненавидел меня за это. За то, что я Гниль. Смешно. Ты хотел убить. Меня. Помнишь?
Маан замер, парализованный этим ужасным голосом. Его гипнотизировал нечеловеческий ритм речи, полностью лишенной артикуляции, а еще он понимал, что Гнилец хочет ему сказать, и это было хуже всего.
Гнилец все понял. И сейчас трясся от смеха, потому что был одним из двух существ в этой комнате, понимавшим всю отвратительную иронию происходящего.
— Ты сказал — убить. Убить… Я Гниль. Поэтому меня надо убить. Смешно. Смешно. А теперь? Что ты говоришь теперь? Ты, который был старым и медленным? Смешно? Тебе смешно? Смейся. Ты можешь смеяться. Теперь. Есть право. Смешно. Ведь ты сам…
Маан понял, что сейчас произойдет. Какие слова произнесет Гнилец. Может, это была его человеческая интуиция, а может, новое чутье, которое тоже стремилось уберечь его от опасности.
Опасности?
Это была смерть, верная, неминуемая.
И Маан почувствовал, ясно и четко, что должен сделать.
Он быстро и коротко шагнул к Хольду, который все еще стоял рядом, поглядывая на него и ожидая, не понадобится ли вновь помощь. Гигант был отвлечен суматошной речью Гнильца, оттого не сразу успел среагировать. Серьезная оплошность для опытного инспектора.
Но Маан не стал бы сейчас ругать его за это.
Кобура с револьвером висела у Хольда на ремне, тяжелая кожаная, из которой видна была массивная рукоять с деревянными накладками. Маан положил на нее ладонь и, прежде чем кто-то в комнате успел понять, что происходит, одним движением вытащил оказавшийся вдруг неожиданно легким револьвер и направил его на Гнильца.
Его утончившийся слух различил едва слышимый скрип взводимого курка.
А потом окружающее пространство дважды разорвало оглушающим грохотом, от которого стены укрылись тонкой белесой пеленой ссыпающейся пыли, а в углах тяжело заухало неохотно затихающее эхо. Вспышка выстрела осталась на сетчатке зелено-красным мерцающим слепком.