Маан потерял момент, на котором этот страх перерос в навязчивую идею. Но ничего не мог с собой поделать. Он стал следить за Кло, ожидая подтверждений своим подозрениям, и в скором времени это развилось до настоящей мании.
Если она звонила кому-то из подруг, он вслушивался в разговор, делая вид, что читает книгу или ест. В каждой ее фразе ему мерещился затаенный смысл. Возможно, какое-то словосочетание является сигналом, имеющим скрытое значение.
Когда она говорила, что посмотрела новую постановку по теле, Маан думал, не закодированное ли это сообщение, что видимых следов прогрессирования Гнили нет.
Возможно, ее собеседник ждет одного-единственного слова, чтобы нажать на кнопку и сказать: «Вперед!». И в следующую же секунду входная дверь хлынет внутрь каскадом щепы и алебастровой пыли, пропуская фигуры в черном, с короткими автоматами в руках.
Маан представлял это, и сердце его сжималось. Иногда, в редкие моменты душевного спокойствия, он осознавал, что сам загоняет себя в угол, позволяя доминировать страшным мыслям.
Когда Кло отлучалась, он обыскивал ее сумочки, не зная, что рассчитывает найти.
Стоило ей вернуться на полчаса позже, как он пытался выяснить, что ее задержало на службе. Сбой в работе общественного транспорта в час пик? Необходимость зайти в парикмахерскую? Он делал вид, что его это не беспокоит, но сам понимал, что долго так продолжаться не может.
Гниль и не собиралась ждать, она и без того довольно провозилась с ним, чтобы теперь, заполучив желаемое, впустую тратить время. Маан отметил, что Гниль хочет заковать его в своеобразную броню.
Но это было лишь начало. На пораженных местах возникли крошечные, сочащиеся влагой, язвочки, собирающиеся в небольшие группы, превращаясь в неоднородную, состоящую из коросты, чешую. Они постоянно увеличивались в размерах и за неполную неделю образовали сложный несимметричный узор темно-серого цвета.
Маан пытался содрать ее, используя пальцы и ножницы, но ничего не добился — его новая шкура, быстро нарастающая вместо старой, была необычайно прочна, лишь похрустывала, упруго сопротивляясь его неловким усилиям.
«Все могло бы быть хуже, — подумал Маан, разглядывая свою грудь, покрытую буграми и впадинами, точно засиженную черными полипами, — Кожа могла просто раствориться без следа».
Начал чувствоваться исходящий от меняющегося тела запах, тяжелый и стойкий, немного едкий, как вонь живого насекомого. Он казался ужасно неприятным и чуждым. Чтобы перебить этот смрад, Маан щедро выливал на грудь одеколон, стараясь скрыть новое выделение своих пор.
Бежать.
Бежать, пока Гниль окончательно не разрушила его сходство с человеком, тогда он никогда не сможет выбраться за пределы этого жилого блока. Сейчас еще есть шанс, но через несколько дней его уже может не быть. Лицо в любой момент начнет меняться вслед за телом, а после этого на улице Маан не протянет и десяти минут.
Но решимости все не было.
Несколько раз Маан, взяв мешок с собранными пожитками, подходил к двери, но не мог пересилить себя и поднять руку, чтобы отпереть ее. Прихожая казалась шлюзом, за пределами которого — мертвый вакуум, в котором невозможна жизнь. И он оставался еще на один день, чтобы вновь продолжить эту бесконечную борьбу самим с собой.
И еще Маан стал срываться. Это тоже было опасно. Он начал терять терпение и сдержанность, которые обычно ему не изменяли даже в самые тяжелые моменты. В нем постоянно клокотало раздражение, которое лишь искало повод вырваться наружу, и чтобы подчинить себе эти порывы, ему приходилось прикладывать титанические усилия.
Окружающее злило его, точно царапая по обнаженным нервам, и даже какая-нибудь мелочь могла стать причиной вспышки злости.
Его раздражало, что Бесс не ест овощное рагу, лишь комкает его вилкой и сгребает на край тарелки.
Что диван стал шататься, а его ножки — скрипеть.
Бесила привычка Кло проводить по полчаса перед зеркалом, как и ее новая, на редкость неприятная прическа.
Он не давал воли своим эмоциям, понимая, что вреда от этого может быть еще больше, чем от вида отметин Гнили.
Но однажды не сумел себя сдержать.
Как обычно, они ужинали в гостиной, глядя развлекательную постановку. Ели почти в полном молчании, Маан давно утратил желание о чем-то беззаботно говорить, а Кло и Бесс, чувствуя его настроение, тоже не спешили начинать беседу.