Так, не сознающий себя вампир, должно быть, мечется, ощущая рядом теплую податливую плоть, наполненную горячей кровью. Несколько раз приступ был столь силен, что Маан едва не рванулся прямо в окно, раздирая в звенящие куски хрупкую раму.
Но что-то в нем оставалось неизжитое, тянущее назад, трясущееся от страха, безнадежно человеческое. Какой-то отголосок, едва слышимый в общем скрежете руководящих им теперь желаний. Маан тщился оборвать его, чтобы закончить мучения, но тот тянулся, долгий и серый, как гнилой нерв из зуба, слишком прочный, слишком человеческий…
Кло он не видел уже два дня. Но судя по тому, что под окнами с визгом тормозов не останавливались безликие и оттого еще более страшные фургоны Контроля, их уговор все еще был в силе.
Сейчас это стало едва ли не безразлично Маану. Он хотел тишины и пустоты. До тех пор, пока из него не вылупится, разорвав ветхие человеческие обрывки, то существо, для которого он был лишь биологической подпиткой, как парализованный осиным жалом жук, для отложенных в его плоть личинок.
Маан давно не думал, что последует за этим. Просто потому, что «это» было последним событием в его жизни, которое он сможет почувствовать. Не смерть, но хуже нее. Не прекращение существования, но нечто еще более отвратительное.
В этот момент зазвонил войсаппарат. Несколько секунд Маан осоловело глядел на него — пронзительная, рвущая душу, трель, заставила его растеряться, как и всякий резкий звук — но этот был куда более опасен.
Войсаппарат. Злая, хитрая машина, следящая за ним из своего темного угла. Сверчок, отлитый из стали и пластика. Маан дернулся в его сторону, затрещали ставшие ломкими и непослушными пальцы правой руки, готовясь смять тонкую трубку.
Защитный механизм, единственное, что осталось ему в наследство от Джата Маана, инспектора Контроля, предостерег от решительных действий: он заставил себя остановиться.
Еще не время. Пока нельзя. Будь терпелив. Скоро ничего этого не будет, но до того — тебе придется постараться. Не дай им поймать тебя на последнем шагу.
«Пусть возьмет Кло, — шепнул ему кто-то, — Ты уверен, что еще способен говорить?..»
Но это была плохая мысль, неправильная. Кло сейчас не в том состоянии, чтобы руководить своими действиями. Даже окажись это кто-то из соседей, нет гарантий, что она не сорвется, не наговорит чего-нибудь из того, в чем после можно будет раскаяться. О чем пожалеет сам Маан, перед тем как рука, обтянутая белым комбинезоном, полоснет его скальпелем.
Он едва не выронил трубку войсаппарата — пальцы стали слишком твердыми и окостеневшими, чтобы сразу ухватить ее. Какой-то момент казалось, что он поднимает к виску заряженный, необычайно легкий пистолет. Нет нужды в свинце: аппарат выплюнет лишь одно слово. И конец.
Просто и быстро.
«Выходи, — скажет трубка голосом какого-нибудь знакомого. Человека из его прошлой жизни, которую он стал постепенно забывать, — Выходи и садись в фургон. Только без глупостей. Ты знаешь, что у нас есть право сделать с тобой что угодно».
— Слушаю, — произнес Маан в мертвое холодное нутро трубки и ощутил отражение собственного дыхания на твердой, как сам пластик, щеке. Голос не подвел его, хоть и звучал хрипло. Если бы вместо слов вырвался лишь скрежет, в этом не было бы ничего странного. Голосовые связки разрушаются одними из первых.
— Привет. Не помешал?
— Нет, конечно, — сказал Маан, хрустнув челюстью. Он подумал, что даже не знает, какое время суток сейчас на улице. Еще два дня назад он завесил оконный проем тяжелым одеялом. Хронометр же уничтожил вскоре после этого — равномерное злое щелканье механизма было ему невыносимо.
— Хорошо, — отозвался голос, и, действительно, по нему было слышно, что говоривший обрадовался, — Хорошо, что не помешал.
— Ты никогда не помешаешь мне, Гэйн.
Тот рассмеялся. Смех был обычный, слышанный тысячу раз, но отчего-то он показался Маану наигранным, синтетическим. Смех уставшего человека, который, должно быть, в эту минуту устало щурится воспаленными глазами в пустоту и усмехается уголком мятой губы.
Маан попытался угадать, где сейчас находится Геалах. Представилось обычное: комнатушка Конторы, тлеющая в пепельнице сигарета, обязательная чашка эрзац-кофе на столе, восьмая или девятая за сегодня.
Привычный натюрморт.
— Никогда, говоришь? Отлично… Прости, старик, давно не слышал твой голос, вот и… Сколько мы не виделись, а?
— Недавно, — сказал Маан, и прозвучало это чересчур сухо, — Я испортил тебе дело, помнишь?