Маан со злорадством подумал, что до самой смерти Мунну не будет покоя. Не найдя тела Маана, тот никогда не поверит в его смерть. Он из тех людей, которые, полагая себя реалистами, всегда готовятся к худшему. И призрак ускользнувшего из рук Гнильца будет тревожить старика до последнего его вздоха.
Пусть это будет ему местью.
Чтобы холод не так досаждал, Маан свернулся насколько мог, приняв позу эмбриона. Это не особо помогло — вокруг был холодный камень, безжалостно высасывавший крохи тепла. Маан растворялся в нем, сливаясь в единое целое.
Смерть терпеливо стояла рядом, ловя его слабеющее дыхание. Не костлявая фигура в истлевшем плаще, лишь тускло светящаяся сфера, крошечная, как теннисный мяч, и в то же время огромная, как Сверхновая.
Когда Маан умрет, она схлопнется вокруг него, обрывая тончайшие нити чувств и обращая темноту, царящую повсюду, настоящей тьмой вечной ночи, после которой никогда не наступит день.
Маан ощутил, как его легкие, промерзшие насквозь, замедляют свою работу. Так, старый изношенный механизм, лишившийся источника питания, нерешительно останавливается, впервые за много лет.
Скрип шестеренок, чей привычный ход оказался нарушен. Утробный, обрывающийся на самой высокой ноте, предупреждающий сигнал. Вонь сгоревшей изоляции. Скрежет пошедших вразнос деталей, еще остающихся частями одного большого механизма, рассыпающегося на ходу.
Большого механизма под названием «Маан», непомерно старого для восстановления повреждений. Слишком беспомощного, чтобы продолжать функционировать.
Легкие работали со скрипом, и каждый их следующий вдох был слабее и медленнее предыдущего. Маан понял, что у него в запасе осталось лишь несколько вдохов. Потом он не сможет дышать. Засыпающий рассудок, качающийся на рваных волнах боли, отметил данный факт мимоходом.
Это было неважно.
Джат Маан сделал все, что смог. Ему пришлось тяжело, почти невозможно, но он закончил желаемое, и теперь время долгожданной передышки. У него много лет не было отдыха. Он его заслужил.
Маан улыбнулся и сделал последний вдох. Легкие попытались по инерции еще раз вобрать в себя порцию воздуха, но они были не более чем слабой плотью, которая выполняет возложенные на нее функции до тех пор, пока может.
Они тоже были упрямы, как он сам, и не хотели сдаваться. Но сейчас все их усилия были ни к чему.
Вслушиваясь в полное затишье, установившееся вокруг него, Маан замер на месте.
Несколько секунд полнейшей мертвой тишины. Более древней, чем любое существо, будь то человек или Гнилец. Той, что царила еще за миллиарды лет до сотворения мира. Она была упоительнее любой мелодии, и Маан вслушивался в нее до тех пор, пока в ушах не появился клекот, заглушающий все остальное, даже мысли.
Тогда он перевернулся на спину, раскинул руки и открыл глаза.
Захотелось додумать какую-то важную мысль, на которую все не находилось свободной минуты, которую все откладывал. Непременно в эту секунду, когда сознание, окутываясь тяжелыми грозовыми облаками, съеживается в бесконечно малую точку.
Но мысль эта, присутствие которой Маан постоянно ощущал в последнее время, куда-то вдруг запропастилась, оставив лишь ритмично пульсирующую темноту.
«Значит, это конец», — подумал Маан и даже ощутил секундную обиду — так все вышло равнодушно и обыденно.
И он оказался прав.
В следующий момент все закончилось: и пространство вокруг него, и сам Маан — последнее существо в этом мире.
Вечная ночь и в самом деле оказалась бездонной.
Он жив — это было первая мысль, которую Маан смог продумать полностью. Думы были скользкими и мягкими, как медузы, они парили в бульоне его сознания крошечными неуловимыми сгустками.
Жив.
Это было нелепо. Маан даже ощутил что-то похожее на разочарование. Как будто кто-то его обманул, глупо и жестоко. Значит, не все резервы исчерпаны, и упрямое тело продолжает биться за свое никчемное существование, тщась продлить агонию.
Маан прислушался, и с неожиданной ясностью вдруг понял, что не различает звука собственного дыхания.
Он не дышал.
Но он не чувствовал признаков удушья. Как и легких вообще. В необъяснимой, подступившей вдруг панике Маан ощупал свое тело, холодное, как камень, который его окружал. Никакого намека на расширяющуюся грудную клетку.
Превосходно. Маан едва не захохотал. Гниль не бросила своего любимца, как ребенок не забывает дорогую сердцу игрушку. Видно, у нее на него и в самом деле большие планы.
Холод, безжалостно терзавший его своими заиндевевшими когтями, отступил, сделался слабее. Или что-то опять изменилось в нем самом. Кожу покалывало, но это было терпимо. Только боль не покинула его, она была его верным спутником, не собирающимся бросать его в потемках.