Боль заворочалась в нем, ненасытная, нетерпеливая, алчная, испускающая едкий, растворяющий внутренности, сок. Маан застонал. Слишком много мучений за последнее время. Интересно, можно ли сойти с ума, постоянно испытывая боль?
Можно — ответил Маан сам себе. Мало того, он уже сошел. Гнилец на третьей стадии. Такие не могут быть нормальными ни в каком смысле.
Еще Маан чувствовал голод. Это чувство было новым, незнакомым. Уже много дней он ничего не ел — тело не ощущало потребности в человеческой пище. Гниль ваяла свое новое произведение, используя накопленные Мааном запасы жизненных сил. Которые, видимо, теперь подошли к концу.
Последнее превращение, забравшее у него дыхательную систему, должно быть, потребовало слишком многого. Голод сосал его изнутри, уже показывая мелкие, острые зубы. Маан предчувствовал, что вскоре это ощущение станет очень неприятным, если вообще выносимым.
Кажется, Гниль решила сложить с себя обязанности обеспечивать его. Это означает медленную, еще более неприятную смерть от истощения.
Лучше уж удушье — оно милосерднее.
Маан помнил пронизанное голодом детство и знал, что это такое. Под землей брать еду было неоткуда — ее здесь не существовало, как не существовало людей, которым она могла бы понадобиться.
Скорее всего, от ран Маан не умрет. Хоть они и приносили ему невыразимые страдания, особенно засевшая в позвоночнике пуля, ощущавшаяся гигантской, разрывающей тело пополам, раскаленной стальной хризантемой. И если раны не убили его за столько времени, значит, он сможет жить с ними.
Покалеченный, лишившийся ноги, огромный бронированный слизень.
Сохраняющий пока подобие рассудка.
«Я не человек, — подумал Маан в который раз, — Но причудливый безумный сплав человека с животным. Интересно, сколько это продлится. А теперь мне надо решить, что делать, раз уж смерть несколько затянулась».
Вариантов было немного: оставаться на прежнем месте, в своем каменном логове. Здесь его не найдут — никто, кроме смерти, уж она-то отыщет дорогу. Но это будет еще не скоро. Попробовать вернуться обратно, ко входу в то пространство, что недавно сам покинул. Мир ослепляющего света, незнакомых лиц и напрасных слов.
Там его никто не ждал, но прочесывающие коллектор ребята из Контроля наверняка не откажутся добить его, особенно если он внезапно набросится на кого-нибудь из темноты.
Мысль была пустая, Маан обдумал ее, только чтобы отвлечься. Даже если бы он решил доставить Мунну такую радость, на то, чтобы вернуться обратно, могут потребоваться месяцы.
Маан и приблизительно не знал, в каком направлении двигался и насколько большое расстояние преодолел. Нет, возвращение не было для него ни выходом, ни даже гипотетической возможностью прекратить мучения.
Оставался один вариант, который Маан понял с самого начала. Может быть, его выбрало тело, а разум лишь создал видимость вариативности. Без разницы. Двигаться вперед — вот что. Вслепую, не зная ни цели, ни окружающего, ни самого себя. Бесконечное, упрямое движение старого монстра, отправляющегося в последний путь.
И Маан начал перемещение.
Сперва было очень нелегко. Боль била, оглушала, рвала на части, выбирая самые вкусные куски. Большое тяжелое тело скрежетало по полу.
Маан вытягивал руки насколько мог, цеплялся запястьями за выемки в камне и ржавые кольца арматуры, выделяющиеся из бетона, подтягивался, подвывая от страданий, потом некоторое время лежал, отдыхая, ожидая, когда боль хоть немного схлынет, и снова двигался.
Цепляться пальцами Маан уже не мог — кулаки срослись, и те прижались друг к другу намертво. Он даже пытался распрямить их ртом, но добился лишь того, что выломал два зуба. Спорить с Гнилью было бесполезно.
Ему показалось, что пока он лежал без сознания, его тело увеличилось в размерах. Проверить это было невозможно, но усилия, необходимые, чтобы ползти, говорили ему, что вес сейчас ощутимо больше, чем прежде, когда Маан был человеком.
Шестнадцать килограммов? Тридцать? У него не было способа определить это.
Была только цель: двигаться, пока это возможно. И Маан полз, предпочитая не отягощать себя мыслями.
Он стал считать про себя. Один, два, три…
Вытянуть руки. Подтащить тело. Переждать вспышку боли. Семь, восемь, девять… Вытянуть. Подтащить. Переждать. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…
Считал до сорока или пятидесяти, после этого цифры начинали путаться, прыгать, вытеснять друг друга. Он забывал их порядок и окончательно сбивался. Тогда Маан останавливался, переворачивался на спину, которая, кажется, разрослась и стала похожа на панцирь с выдающимся хребтом, и лежал, глядя в пустоту над собой.