Иногда он спал. Это сложно было назвать настоящим сном, но иного обозначения у него не было: тело просто впадало во временное оцепенение, бесцветное и холодное, как сон рыбы. Просыпался Маан дезориентированным, и, выждав несколько минут, выныривая из трясины забытья, продолжал свое бесконечное движение.
Голод делался все более невыносим, начинал мутиться рассудок. Иногда Маану приходилось останавливаться и выжидать — тело слабело настолько, что теряло способность двигаться.
Это не могло продолжаться долго.
Но Маану повезло. Там, где не была способна выручить даже всесильная Гниль, выручила слепая судьба. Пережидая очередной приступ слабости — они участились настолько, что в промежутках между ними едва ли удавалось преодолеть более двадцати метров — он вдруг услышал где-то рядом царапающие звуки. Небольшие когти, скользящие по камню.
Маан обмер. Источника шума видно не было, но инстинкт Гнильца и его собственное чутье, подсказало ему: рядом с ним есть что-то живое, дышащее, с теплой кровью. От неожиданности он едва не вскрикнул, но вовремя успел подчинить себе контроль над телом.
Эта жизнь, копошившаяся где-то неподалеку от него, означала нечто большее. Как опытный охотник, Маан прижался к земле, затаился, сам стал камнем.
Существо было небольшое, куда меньше него, оно замерло где-то совсем рядом, видимо, привлеченное необычным запахом его тела. Вероятно, спешило полакомиться свежей падалью. Если так, Маан собирался его неприятно удивить.
Тело Гнильца, которое он до этого полагал лишь бесполезным обрубком, что надо тащить, как мертвый груз, внутренне затрепетало, обратилось в одну гудящую от напряжения антенну, в сжатую пружину, ожидающую только сигнала чтобы распрямиться, высвобождая сокрытую энергию. Пусть оно было сейчас слабо, но инстинкт настоящего охотника горел в нем неугасимой искрой, древний и могущественный.
Маан перестал отличать себя от тела, его разум слился с плотью без остатка, прекратив разделять ту часть, что когда-то была человеком, от части, что являлась зверем. Не было Маана-человека и не было Маана-Гнильца, было одно-единственное существо, замершее в полной готовности.
Это произошло почти мгновенно. Неизвестная тварь метнулась вдоль стены, но Маан как будто видел ее — перед глазами возникла молочно-белая тень, скользящая подобно комете, вытянутая как капля. Там, где она касалась пола, камень сам начинал едва заметно светиться. Это было похоже на причудливую белую искру, прочерчивающую извилистый неровный путь и оставляющую быстро тающий след.
«Отраженный звук, — сказала та часть Маана, что оставила себе способность мыслить, — Я воспринимаю звуковые волны».
Другая его составляющая в это время принялась за работу. Маан даже не понял, что она в действии, пока не услышал резкий обрывающийся писк рядом с собой и не ощутил чего-то мягкого и липкого под правой рукой. Обострившееся обоняние позволило ему почуять тяжелую вонь грязной шерсти и резкий запах выделений.
Мышь. Или, скорее всего, средних размеров крыса. Редкие гости в системе водоснабжения.
А потом тело продемонстрировало, что способно не только выслеживать и бить вслепую. С неожиданной ловкостью оно подхватило еще дрожащую, пахнущую свежей кровью, крысу, подбросило ее и, прежде чем Маан успел понять, что происходит, подхватило на излете ртом, который открылся необычайно широко и лязгнул зубами.
Он сожрал крысу почти мгновенно. Хруст тонких острых костей, неприятное ощущение от грубой, колющей нёбо, шерсти, текучее прикосновение холодного хвоста, скользящего между губами. Кажется, Маан почти не жевал ее, просто смял и проглотил, как огромная змея.
Это было так неожиданно, что он опешил. Вот перед ним лежала умирающая крыса, и вот ее уже нет, а есть только липкое пятно с клочьями шерсти на полу и приятное, теплое ощущение большого комка, идущего в желудок.
Маана согнуло в рвотном спазме, но он запечатал рот рукой, и чудовищным усилием заставил организм продолжать свою работу. Это было невыносимо. Кажется, Маан ощущал, как мертвая крыса трется шерстью о нежные внутренности пищевода, как ее запах смешивается его собственным.
У него не было права отвергнуть эту добычу, которая означала для него жизнь. Это пища. Если он хочет существовать и дальше, то придется привыкнуть к подобному, а может, и к чему-то стократ более ужасному.
Но была вещь еще более пугающая, которую Маан понял лишь тогда, когда, сыто отрыгнув, свернулся, переваривая обед. Не было никакого чудовищного тела, которое заставило его против воли сожрать эту крысу.