Звук шагов. Маан завертел головой, пытаясь рассмотреть источник, и заметил его почти сразу же — две размытые изумрудные фигуры, кажущиеся в отражениях акустических волн тощими мумиями в развивающихся бинтах, двигались по направлению к нему.
Инспекторы?
Лишь подумав об этом, Маан ощутил, как в его пасти начинает клокотать едкая как кислота слюна, а руки инстинктивно напрягаются так, что окажись между ними обрезок стальной трубы, уже стал бы смят, как бумажный лист.
Для старого Маана Контроль был смертельной опасностью, которую он пытался объективно учитывать и которой старался противодействовать.
Маан нынешний воспринимал мир иначе, тоньше и в то же время детальнее, так, как вряд ли может воспринимать его человек. Мир состоял для него из образов, цельных, литых, каждый из которых имел уникальную форму, окрас и запах.
Эти образы были незыблемы, как высеченные в граните, и многочисленны. Они могли сливаться друг с другом, складываясь в сложнейшую многомерную мозаику, иногда чрезвычайно замысловатую, но идеально передающую любую обстановку и ситуацию, так эффективно и просто, что старый стиль мышления теперь казался ему увечным, примитивным.
Бетон. Твердый. Скрипит. Холод.
Крыса. Вкусно. Тепло. Колет язык.
Любой образ был сочетанием формы, цвета, запаха и десятков других, продиктованных неизвестно какими органами чувств, параметров. Слова теряли силу — они были бесполезны, бледны и неловки. Теперь, думая о чем-нибудь, например, о воде, Маан видел не слово с крохотной песчинкой заточенного в нем смысла, а цельный образ воды, наполненный и неделимый.
Образ инспектора был уже заложен в его памяти. Когда он появлялся, тело напрягалось в защитной реакции само по себе, готовое в следующий момент действовать — свирепо, высвобождая всю силу.
Но это были не люди Мунна. Маан бесшумно скользнул под груду обломков, укрывшись за старой расколотой плитой. Все вокруг вдруг оказалось залито светом фонарей.
Если темнота виделась ему отливающей зеленым, наполненной плывущими и меняющимися формами, на свету все изменилось.
Теперь Маан видел мир серым, но в этом неярком цвете было такое бесчисленное множество оттенков, что по сравнению с ним даже ослепительная радуга показалась бы бледной. Все предметы застыли, оцепенели, вросли друг в друга, но при этом обрели что-то новое, ранее словно недосказанное.
Маан точно смотрел на сложную картину, в которой обнаруживалось второе, третье и четвертое дно — а зависимости от того, под каким углом ее повернуть…
Это были рабочие. Он хорошо видел их, сам оставаясь в укрытии. Двое мужчин в грязных комбинезонах, тащивших целые охапки с оборудованием — какие-то шланги, суставчатые щупы, мотки проволоки.
Остановившись в десяти метрах, они распахнули техническую панель и принялись в ней копаться, издавая отрывистые возгласы, послышавшиеся уху Маана, отвыкшему от человеческой речи, хриплым карканьем.
Обычные мужчины среднего возраста, сейчас они казались Маану пришельцами с иных планет. Какие-то тощие, с тонкими, слабыми руками, смешно дергающимися маленькими головами, они вызывали и отвращение, и жалость, как болезненные уродливые дети.
Мысль, что он прежде не очень от них отличался, показалась ему кощунственной. Неужели когда-то Маан был таким крошечным и хрупким?
Он ощущал их дух: застоявшейся сырости, железа, пота и еще множества странных, давно им забытых, запахов. Они пришли с поверхности и здесь чувствовали себя хоть и привычно, но неуверенно, как гости.
Неудивительно, наверняка, лишившись света, они не просуществовали бы и нескольких дней. Такие не приспособлены к местной жизни. Люди, как плотоядные муравьи, сбиваются в огромные отряды, чтобы компенсировать собственную слабость и трусость. Они сильны числом, но поодиночке не представляют никакой опасности для него, Маана — хозяина здешнего подземного мира.
А ведь он мог уничтожить их — данная мысль-образ возникла из пустоты, объемная и многогранная. Это было бы легко. У рабочих с собой рации, но Маан не сомневался, что те не успеют и подумать о них, не то что воспользоваться. Он просто выскользнет из-под плиты за их спинами, одним рывком подтащит себя ближе и… Желудок или тот орган, что его теперь заменял, тихонько заворочался.
Теплые. Слабые.
Люди загнали его сюда, трусливые, злые, объявившие всю планету своей собственностью. Жадные, свято верящие в то, что являются самыми совершенными и сильными существами во Вселенной, полные ненависти, с радостью бы сжегшие его живьем.