Маан затаился, наблюдая за ними. Движения человеческого тела едва ли не завораживали его, как танец лепестков огня.
Постепенно он стал различать их.
Самому взрослому было лет сорок, но тот выглядел глубоким стариком — ссохшаяся кожа, свисавшая с пожелтевшего лица такими складками, что казалось удивительным, как она не сползла с костей черепа напрочь.
Лишенные окраски глаза, выцветшие, точно под ослепительным солнцем, смотрели резко и настороженно. Такие умеют замечать опасность. Кажется, старик был здесь главным, вожаком этой крохотной группы, остальные слушали, когда он говорил, и старались не перебивать.
Мужчина помоложе, возможно, был его сыном. В чертах их лиц было что-то одинаковое. Но внешность многих оборванных, долго голодавших и больных людей можно назвать схожей.
Этому было лет двадцать или около того — ранние тяжелые морщины мешали разобрать возраст. По его лицу постоянно блуждала улыбка, но какая-то кривая, заискивающая, беспомощная.
По сравнению с обычным человеком с поверхности он выглядел заморенным — провалившаяся грудная клетка, распухшие в суставах руки и ноги, лающий кашель — но здесь представлял собой первый и основной рубеж обороны. Единственным вооруженный, держал постоянно в руках грубое короткое копье, состоящее из прута и отточенной стальной пластины на конце.
Это было нелепо — от кого здесь отбиваться, от крыс?.. Но для подобных людей, вероятно, подземный мир казался воплощением нависшей над головой опасности. И Маан мог их понять.
Третий был калека — когда он поднимался, опираясь на палки, было видно, что у него не хватает ноги ниже колена. Может, потерял ее еще в юности, сожранную болезнью, или уже здесь, наступив на оголенный провод, угодив в расщелину.
Скорее всего, первое: даже с одной ногой, двигался он довольно ловко. Помимо этого, был заметно горбат. Говорил мало, предпочитая слушать из темноты, почесывал нос, сплевывал в огонь.
Женщина казалась не такой болезненной, как остальные, похоже, ее деклассировали относительно недавно. Когда-то она, должно быть, была красива: черты ее лица были тонки и даже не лишены некоторого изящества.
Но с тех пор жизнь явно ее не баловала — глаза провалились, сделавшись серыми и испуганными, челюсть, в противовес, выступила вперед, обнажив обломанные осколки передних зубов. Кожа походила на древний, готовый разлететься прахом от неосторожного прикосновения, пергамент.
Деклассированные говорили, прихлебывая свое варево, и Маан постепенно начал их понимать. Они звали друг друга не именами, а кличками: Хромой, Карла, Щипчик, Схвалень.
Маан дал им прозвища проще: Калека, Сероглазая, Старик и Улыбчивый.
Из их разговора Маан не узнал ничего интересного — они обсуждали давно прошедшие события, негромко переругивались, спорили по пустякам и грубо шутили.
Но Маан был обучен терпению, он мог оставаться без движения много часов подряд, не выдавая своего присутствия. Однажды, страдая от жестокого голода, он два дня ждал, замерев, когда крыса высунется из своей норы.
Вскоре Маан начал что-то понимать. Они действительно оказались под землей недавно, дней десять назад. Нашли заброшенный старый технический лаз в каких-то развалинах и решились залезть вглубь, на свой страх и риск.
Их было шестеро, но двое погибли уже здесь — один сорвался, окончив жизнь на проткнувших его тело штырях, другой сунулся выдернуть кабель из какого-то распределительного щитка и быстро превратился в груду обожженных, покрытых сгоревшими тряпками, костей.
Погибших почти не вспоминали — думали о живых. В этом отношении мораль деклассированных бродяг не отличалась от его собственной.
Брели в потемках, используя несколько самодельных фонарей и примитивный набор для преодоления препятствий — палки, веревки, крючья. Питались в основном похлебкой изо мха и лишайника; поймать крысу считалось редкой удачей.
Сложнее всего было с водой, и Маан немало этому удивился, пока не вспомнил, что для слабого человека, особенно в таком состоянии, сломать водоносную трубу из легированной стали — сложная, едва ли преодолимая, задача.
Поэтому, найдя вход в Сырую Долину, с ее полными тяжелой черной воды лужами, бродяги решили остановиться здесь на несколько дней.
Бездомные ничем не угрожали Маану, и он понимал это. Они даже бессильны увидеть его, не то, что причинить какой-то вред своим примитивным оружием. И сядь Маан рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, они и тогда не заметят его.
Деклассированные никогда не поднимут тревогу — скорее всего, Кулаков и жандармов они боятся куда как больше Гнильцов, которых, должно быть, не единожды встречали в развалинах и руинах. И эти люди даже не объедали его — не хватало сноровки добыть столько пищи, чтобы нарушить баланс.