Запах человека и огня стал так силен, что тело против его воли напряглось, зашевелились беспокойно зубы. Маан сумел подавить это проявление зверя. Он шел не на бой, он шел как равный к равному.
Люди не замечали его, пока Маан не подошел так близко, что видел их в мельчайших деталях. Как и прежде, они сгрудились вокруг своего крохотного костерка, не замечая ничего дальше собственного носа.
Типично для человека — проявлять беспечность даже перед лицом опасности. А Маан определенно являл собой угрозу и, возможно, самую страшную в этом мире.
Под конец он едва не струсил. Когда до костра оставалось совсем немного, может быть метров десять, на какое-то мгновение замер, пересекая черту, за которой не было возврата. Все его тело бунтовало против этого безрассудства. Маан точно пытался засунуть руку в полыхающий огонь, не обращая внимания на предупреждающий вой инстинкта.
Самоубийство — вот что это такое.
Потом они заметили его.
Должно быть, сперва им сообщило о его приближении сотрясение камня под ногами. Женщина вдруг напряглась, стала настороженно озираться.
— Што такэ, Карла? — наречие уличного сброда резануло слух.
— Там, там! — она начала показывать пальцами в темноту, — Чуешь? Земля…
Напряглись и остальные.
— Варганит… — прислушался Калека озадаченно, — Верно, земнотрус, а? Не бежать бы нам отсюда?
— Не страшите, — успокаивающе протянул Старик, — Спокойнее, братья. Один раз похоронили, второму не бывать.
Маан вступил в круг света. Осторожно, выдвинув лишь голову, грудь и руки, чтобы не напугать людей своим огромным телом. Но и без того, эффект оказался достаточно силен.
Первым его увидел Улыбчивый. Безвольно висящая, подобно тряпке на губах, ухмылка вдруг окостенела, стала бледной. И глаза, смотревшие на выступающего из темноты Маана, стали двумя обточенными подземной рекой камешками, гладкими и ничего не выражающими.
— Братья… — пролепетал он своим полупарализованным ртом, — Ой, братья…
Теперь главное было — заговорить, чтобы хоть отчасти унять их страх. Маан давно продумал свои первые слова, но, открыв рот, обнаружил, что произнести их будет непросто.
«Не беспокойтесь, — хотел было сказать он, — Я не причиню вам вреда. Послушайте меня».
Но слова, так просто и гладко рождавшиеся внутри, выбирались наружу изувеченными, перетертыми его многочисленными зазубренными зубами.
— Не… Не причиню… Не причиню… Меня…
Он слишком давно не говорил вслух. Привычка мыслить по-новому привела к тому, что у него образовался разлад между мозгом и языком, точно оборвался соединяющий их провод.
Люди закричали. Они повскакивали с мест, словно снесенные порывом могучего ветра, но бежать им было некуда — Маан перегородил единственный выход из небольшой пещеры.
Страх, овладевший ими, был той силы, что стирает напрочь мысли и делает ноги непослушными. Слишком большое испытание для их нервов.
Старик гримасничал, как парализованный, лицо его было совершенно сумасшедшим. Глядя в его глаза с ужасно расширившимися зрачками, можно было подумать, что его хватил удар.
Улыбчивый, бледный как глина, и такой же мягкий, прижался спиной к стене, выставив перед собой свое жалкое оружие. Он не представлял опасности.
Калека упал на пол, силы оставили его, он дрожал, тщетно пытаясь опереться на свои самодельные костыли.
Сероглазая сжалась, обхватив себя за колени. Может, она надеялась, что так, явившееся из вечной ночи отвратительное чудовище, проглотит ее сразу, не станет пережевывать жуткими, выпирающими из пасти, зубами.
Маан ощутил что-то похожее на укол стыда.
«Окажись я на их месте полгода назад, сам бы наделал в штаны, даже если бы под рукой оказался пистолет, — подумал он, не предпринимая никаких действий, чтобы не напугать бродяг еще сильнее, — Да здесь, и верно, легко свихнуться от ужаса».
Он не знал, как выглядит в деталях, но имел достаточно верное представление о своем теле. Такое может вогнать в дрожь даже закаленного инспектора Контроля с многолетним стажем.
— Мир. Я мир. Маан. Не причиню вреда вам, — в его голосе не сохранилось ничего человеческого, но, как ни странно, при этом он говорил вполне членораздельно и ясно.
Маан вдруг вспомнил Гнильца в развалинах стадиона, его огромное тело, похожее на ствол дерева. Тот тоже изъяснялся странным языком, сперва кажущимся хаотичным нагромождением перетекающих друг в друга слов.
— Я пришел. Мир. Опасность нет. Никогда нет. Успокойтесь. Бояться нет.